Джен Винер | Аналитический сеттинг сегодня: кушетка или кресло?

Аннотация: В этой статье автор вновь обращается к работе Мюррея Джексона 1961 года «Кресло, кушетка и контрперенос», опубликованной в Journal of Analytical Psychology, с целью исследовать роль кушетки для юнгианских аналитиков в современной клинической практике. В Обществе аналитической психологии (SAP) и некоторых других лондонских обществах произошла эволюция практики: от сессий лицом к лицу, когда пациент сидит в кресле, что соответствовало предпочтению Юнга, к такому способу работы, при котором пациенты используют кушетку, а аналитик сидит сбоку, а не позади, как традиционно было в психоанализе. Фордхэм был основателем SAP и именно благодаря его связям с психоанализом и психоаналитиками произошёл этот культурный сдвиг. Используя клинические примеры, автор исследует вопрос кушетки и кресла с точки зрения собственной практики и внутреннего сеттинга как структуры своего мышления. Ссылаясь на работу Блегера 2013 года «Психоанализ психоаналитического сеттинга», автор обсуждает, каким образом аналитический сеттинг, включая использование кушетки или кресла, может действовать как молчаливый контейнер для самых примитивных аспектов психики пациента, которые проявятся в анализе только тогда, когда сеттинг изменится или будет нарушен.

Введение

Темой конференции, посвящённой 60-летию Journal of Analytical Psychology, проходившей в Лондоне в марте 2014 года, было размышление о статьях, опубликованных в разные десятилетия истории журнала, с точки зрения их значения и актуальности сегодня. Анджела Коннолли и я были рады получить приглашение выбрать статью для совместного выступления, и мы решили вновь обратиться к работе Мюррея Джексона 1961 года «Кресло, кушетка и контрперенос». В последние годы жизни Мюррей Джексон стал моим хорошим другом, и я глубоко уважала его не только за выдающуюся психоаналитическую работу с широким кругом психически тяжело больных пациентов в «Палате 6» Больницы Модсли, но и за его открытость и интерес к новым разработкам, включая юнгианскую теорию и практику, даже в пожилом возрасте. Он был австралийским врачом, который приехал в Великобританию в 1949 году, чтобы обучаться психиатрии, и именно в Модсли он познакомился с группой юнгианцев, среди которых были Э.А. Беннет, Энтони Сторр, Роберт Хобсон, Гордон Стюарт Принс и Дэвид Хауэлл, ставшие его коллегами и друзьями. Впоследствии в 1950-е годы он проходил обучение в Обществе аналитической психологии (SAP), а его первый анализ был у Евы Розенбаум, которая работала с ним главным образом над его сновидениями, используя юнговский метод активного воображения (Винер, 2011, стр. 259). После получения квалификации он начал анализ у Фордхэма, который он называл «настоящим» анализом, в котором нуждался и который приветствовал (там же., стр. 259). Для SAP было болезненной потерей, когда в 1962 году Джексон решил покинуть Общество, чтобы переучиться на кляйнианского аналитика в Институте психоанализа.

Именно в этом культурном контексте я хотела бы обсудить статью Джексона «Кресло, кушетка и контрперенос» и то, как в Лондоне в последующие десятилетия менялось отношение к использованию кушетки. Впервые он представил эту работу в 1959 году, а опубликована она была в то время, когда он, возможно, всё ещё находился в анализе у Фордхэма, но, без сомнения, уже думал о выходе из SAP. Моё первое впечатление от чтения статьи состояло в том, что он пытался быть «хорошим юнгианцем», постоянно удерживая подход Юнга в центре своего внимания. Личные взгляды Юнга на использование кушетки очень ясно выражены в пятой лекции Тавистокских лекций:

«…в психотерапии, даже если врач полностью отстранён от эмоционального содержания пациента, сам факт наличия у пациента эмоций, оказывает на него воздействие… Он не может сделать больше, кроме как осознать тот факт, что он затронут… Именно поэтому я отвергаю идею укладывать пациента на диван и сидеть позади него. Я усаживаю своих пациентов перед собой и разговариваю с ними как один естественный человек с другим, и я полностью открываю себя и реагирую без всяких ограничений…». (Юнг, 1935, пар. 319)

Во второй цитате Юнг подчёркивает, почему, по его мнению, пациентам необходимо видеть своего аналитика:

«…чтобы показать моим пациентам, что их реакции достигли моей системы, я должен сидеть напротив них, чтобы они могли читать реакции на моём лице и видеть, что я слушаю. Если я сижу позади них… они никогда не знают, что со мной происходит, и тогда они остаются в аутоэротическом и изолированном состоянии, что нехорошо для обычных людей. Конечно, если бы они собирались готовиться к отшельничеству в Гималаях, это было бы другое дело…». (Юнг, 1935, пар. 321)

С учётом того, что теперь, 80 лет спустя, мы знаем о нюансах аналитических отношений, есть серьёзные основания не согласиться с Юнгом. Да, конечно, мы разговариваем с пациентами как один человек с другим, но замечание Юнга о том, что он полностью открывает себя без ограничений, мало учитывает навыки и подготовку, необходимые аналитикам для переработки своих контрпереносных аффектов, которые можно рассматривать как основания формирующихся интерпретаций, а также вопрос о том, как лучше формулировать их на языке, который пациенты могут использовать. Есть основания также поставить под вопрос, действительно ли пациенты чувствуют себя на кушетке настолько изолированными, как предполагает Юнг, и могут ли пациенты знать, что происходит с аналитиком, только при наличии зрительного контакта между ними.

Статья Джексона сравнивает относительные достоинства кушетки и кресла. Кресло, как он считает, позволяет зрительный контакт, а значит и «Я»-контакт, и тем самым, по-видимому, создаёт в сеттинге более личные отношения, которые были бы невозможны, если бы пациент использовал кушетку. Он рассматривает аналитика как участника-наблюдателя процесса и решает сосредоточиться именно на роли зрительного контакта.

Отстаивая доводы в пользу кушетки, Джексон подчёркивает то, что можно считать традиционно фрейдистским подходом: кушетка «позволяет свободное развитие фантазии, не подверженное влиянию каких-либо внешних факторов… связанных с понятием свободных ассоциаций, которое является краеугольным камнем психоаналитического метода» (Джексон, 1961, стр. 36). Он указывает, что кушетка не обязательно является препятствием для успешной терапии, хотя он ясно говорит, что для некоторых пациентов, особенно пациентов с пограничными или психотическими расстройствами, анализ на кушетке может просто не работать, воспроизводя травмы детства.

В качестве центрального аргумента Джексон выдвигает мысль, что для аналитиков работа с пациентами в кресле может быть очень дискомфортной, часто блокируя использование их контрпереноса, и тогда это ведёт к отступлению в более «безопасную» среду, где пациент пользуется кушеткой. В качестве примера Джексон обсуждает два случая пациентов, использующих кресло, которые пристально на него смотрят, заставляя его чувствовать себя уязвимым и парализованным. В их зрительном контакте не было естественной, взаимно адаптированной формы и паттерна. Этот пристальный взгляд вызывал у него тревогу, раздражение и фрустрацию, приводя к переживаниям сомнения в собственных аналитических способностях. В первом случае пристальный взгляд был частью навязчивого повторения, связанного с тем, что пациент был свидетелем жестоких ссор между родителями. Интерпретация не смогла уменьшить тревогу пациента. Во втором случае пациент чередовал периоды интенсивного пристального взгляда на Джексона с длительными периодами отведения взгляда, что было повторением взгляда на отца в страхе: отец затем сердился, заставляя ребёнка защитно улыбаться, не отводя взгляда. В работе с этим пациентом Джексон обнаружил, что работа в переносе привела к ослаблению навязчивого паттерна его пристального взгляда и отведения взгляда.

После нескольких прочтений статьи у меня сохранилось остаточное чувство дискомфорта. Джексон не может определиться, в пользу чего он лично склоняется – к использованию кресла или кушетки, и читатель остаётся в недоумении относительно собственной практики Джексона. Он говорит, что «в конечном счёте личность аналитика может быть важнее, чем вопрос кресла или кушетки» (там же., стр. 36), и в итоге всё же скорее склоняется в пользу «кресла» и взгляда Юнга на то, что кушетка может использоваться аналитиком защитно, но статья сильно передаёт амбивалентность автора.

В интервью, которое я провела с ним незадолго до его смерти (Винер, 2011, стр. 259), Джексон рассказал мне, что, хотя он начал использовать кушетку с некоторыми своими пациентами, Фордхэм не использовал кушетку в анализе с ним. Джексон не сказал, что это могло быть его личным предпочтением - не использовать кушетку, но скорее сказал, что сам Фордэм кушетку не использовал. Поэтому кажется вполне разумным предположить, что перенос Джексона на Фордэма мог повлиять на его позицию в статье 1961 года.

В более поздней статье Джексона в JAP 1963 года «Техника и процедура в аналитической практике с особым вниманием к шизоидным состояниям» Джексон говорит нам, что он всё ещё придерживается утверждений из своей статьи «Кресло, кушетка и контрперенос», но смягчает свой взгляд, утверждая, что защитная реакция, скорее всего, обусловлена личностью аналитика, а не использованием кресла или кушетки per se. Он пишет, что, хотя кушетка может позволить пациентам интеллектуально отстраняться от своего материала, «кресло, предлагая непосредственную реальность аналитика как внешней фигуры, может препятствовать развитию переносных фантазий о нём» (Джексон, 1963, стр. 56).

Использование кушетки Фордхэмом

Интересуясь контекстом взглядов Джексона на вопрос кушетки и кресла, я решила продолжить своё исследование использования кушетки Фордхэмом и того, как его практика могла со временем эволюционировать, поскольку это, вероятно, влияло на культурную ткань, в которой аналитики SAP и других лондонских институтов могли практиковать и действительно практикуют сегодня. Фордхэм, как и Джексон, пытался быть «хорошим юнгианцем» в первые годы SAP. Подсказки относительно того, как менялось отношение Фордхэма, можно найти в его статье 1967 года «Активное воображение — деинтеграция или дезинтеграция». Фордхэм обобщает свои наблюдения над восемью случаями пациентов под его наблюдением. Все они находились в анализе от пяти до двадцати лет, либо у него, либо приходя к нему после работы с другим аналитиком. Большинство пациентов сначала проходили классический юнгианский анализ, который Фордхэм называет использованием синтетического подхода, включавший анализ сновидений и использование скульптуры, живописи или письма как части активного воображения (Фордхэм, 1967, стр. 53). В большинстве этих случаев, хотя прогресс был достигнут, пациенты не получили глубокого анализа своего личного младенчества и детства — того, что сегодня мы могли бы назвать подходом развития, заинтересованным в младенческих корнях их симптомов и последующих взрослых трудностей. Фордхэм видел этих пациентов от одного до трёх раз в неделю и использовал кресло, причём пациенты сидели к нему лицом или вполоборота. Он следовал технике Юнга, относясь к пациентам на «человеческой» основе с акцентом на базовое равенство статуса, включённого в совместную инициативу понимания бессознательного. Его переход от «синтетических процессов» к «редуктивному анализу» (там же, стр. 56–57) произошёл в ходе работы с пациенткой, у которой развился сложный и интенсивный садомазохистический перенос, требовавший анализа, где символическая репрезентация часто была невозможна, а инсайт — периодическим. Стало ясно, что её необходимо видеть четыре раза в неделю, чтобы анализ был возможен. Фордхэм пишет: «Я не использовал кушетку, хотя теперь я бы это сделал» (там же, стр. 55). Аналогично со второй пациенткой он попросил её приходить чаще и «вскоре предложил ей использовать кушетку, а сам сидел позади неё… она приняла это с энтузиазмом, и анализ, хотя часто трудный, с тех пор уже не откатывался назад» (там же, стр. 56).

Эта статья ясно иллюстрирует переход Фордхэма к более «аффективной» работе, включающей перенос, и отход от «объяснительного» подхода, где юнгианская традиция более объективной работы с образами, хотя и потенциально творческая, могла скрывать те патологические и не обнаруженные дезинтеграции, обычно очевидные в переносе, которые нуждались в аналитической работе. К 1978 году, в своей книге Jungian Psychotherapy, Фордхэм ясно высказывается в пользу использования кушетки, перечисляя шесть преимуществ: физическое расслабление; свободу для регрессии; расслабление сознания; разворачивание переноса; свободу быть в контакте с физическими ощущениями, включая сексуальные чувства; и, наконец, большую свободу аналитика отслеживать собственные ментальные и эмоциональные процессы (Фордхэм, 1978, стр. 65–69). Мои собственные взгляды на достоинства кушетки перекликаются с этими соображениями.

Взгляды на кушетку сегодня

Мастерская оценка Анджелы Коннолли исследовательских данных за и против использования кушетки в анализе могла бы, как кажется, серьёзно поставить под сомнение ценность её использования пациентами в анализе. Исходя из данных, хотя и рассмотренных с разных точек зрения, читатель мог бы ожидать, что я сожгу свою кушетку как реликт, ценность которого заключена только в практиках былых времён. Но нет: кушетка была в моём кабинете с самого начала моей частной практики, и я не могу представить себе желания это изменить. Конечно, создание моего собственного консультационного кабинета было обусловлено долгим и интимным знанием кабинета аналитика, на кушетке которого я провела многие сотни часов. Теперь, глядя на зелёно-белые занавески Уильяма Морриса, я не могу избавиться от множества ассоциаций и воспоминаний об этой конкретной комнате. В действительности у меня было два анализа, и в обоих с самого начала использовалась кушетка. Мой юнгианский аналитик ставила своё кресло рядом с кушеткой и немного сбоку, так что я могла смотреть на неё, если хотела. У меня сложилось впечатление, что это стало культурной аналитической нормой практики внутри SAP, а возможно, и в других лондонских юнгианских институтах. Мой второй психоаналитик сидел позади меня. В его комнате было другое кресло, хотя его размер и форма предполагали, что оно предназначено для пальто и сумок, и на нём было бы чрезвычайно неудобно сидеть, уж точно оно совсем не способствовало бы разворачиванию бессознательного материала.

Я благодарна небольшой группе коллег — большинство из них, хотя и не все, из SAP, — которые согласились, чтобы я сфотографировала их консультационные кабинеты и посмотрела, как они располагают кушетку и кресло или кресла. Две фотографии — фото 1 и фото 2 — приведены ниже.

Фото 1. Консультационный кабинет аналитика — пример 1. Фото: Фредди Бразил.

Фото 2. Консультационный кабинет аналитика — пример 2. Фото: Фредди Бразил.

Они иллюстрируют моё наблюдение, что большинство современных лондонских юнгианских аналитиков имеют в своём кабинете кушетку и склонны сидеть сбоку, а не позади неё. На двух других фотографиях кресло аналитика было расположено позади кушетки, что в одном из этих случаев могло быть связано с экономией пространства. Почти у всех этих аналитиков в комнате было второе кресло, помимо их собственного, что в принципе предлагало пациентам выбор места. Я также заметила, что магазины и компании, занимающиеся продажей турецких ковров и килимов, упускают возможность, не используя аналитиков как ключевой маркетинговый инструмент. Все выбрали поразительно похожие стили ковров, чтобы «одеть» свои комнаты.

Я согласна с Майклом Парсонсом (2014, стр. 154), когда он различает фактический консультационный кабинет аналитика и то, что он называет «внутренним аналитическим сеттингом как структурой в мышлении аналитика». В моей комнате есть кушетка, но она является лишь одним аспектом сеттинга, существующего в моём мышлении как мой особый способ практики анализа. Это не единственный способ, но это мой способ. Парсонс (там же, стр. 99) цитирует Бертрама Левина (1955, стр. 171): «нарциссизм сна соответствует нарциссизму на кушетке — не патологии, а скорее состоянию ума, “погружённому в себя”… необходимому для определённого вида психической работы: сновидения, с одной стороны, аналитической работы — с другой». На мой взгляд, кушетка способствует этому как для пациента, так и для аналитика. Позже Парсонс (там же, стр. 154) отмечает, что, подобно входу в театр, на детскую площадку или в церковь, существует потребность в границе, «которая сообщает нам, что реальность, с которой мы собираемся встретиться внутри, работает иначе, чем реальность снаружи». Использование пациентами кушетки можно рассматривать как обрамление и особого рода содействие диалогу с их аналитиками.

Мой аргумент в пользу кушетки состоял бы в том, что она является чем-то большим, чем просто предмет культа, и остаётся важной по причинам более значительным, чем её культурное наследие внутри SAP и других институтов. Главная работа аналитика касается бессознательных коммуникаций; как выразился Фрейд, «уловить течение бессознательного пациента своим бессознательным» (Фрейд, 1923, стр. 239), и я думаю, что этому способствует использование пациентом кушетки. Аналитики, конечно, не являются пустыми экранами и должны быть полностью эмоционально присутствующими телесным образом, используя собственные аффекты и физические ощущения, чтобы «уловить течение». Я стараюсь сопровождать своих пациентов в их путешествии настолько полно, насколько могу. Для большинства пациентов вопросы близости и дистанции в анализе имеют первостепенное значение, и аналитик должен находить тонкие способы дозировать то, что он предлагает для содействия аналитическому процессу. Иногда это может означать, что кушетка не используется, но в целом, по моему личному опыту, использование кушетки способствует разворачиванию переноса; это не единственная значимая арена бессознательных коммуникаций, но для меня очень важная.

Мне нравится схема Огдена (1996, стр. 83–86) для рассмотрения бессознательных коммуникаций, когда он говорит о «перекрывающихся состояниях ревери… именно в пространстве, занятом взаимодействием состояний ревери, можно найти музыку психоанализа… Я стал рассматривать использование кушетки как важный элемент, способствующий созданию условий, в которых ревери может быть порождено и использовано».

В отличие от Юнга, Огден считает, что аналитические отношения не симметричны, но скорее и пациенту, и аналитику нужна приватность, обеспечиваемая использованием кушетки, чтобы найти свои состояния ревери. Я не уверена, что согласна с идеей Джексона о том, что рекомендация пациентам использовать кушетку обязательно является защитной со стороны аналитика. Я бы сформулировала это иначе: почему аналитикам не использовать кушетку, если благодаря этому работа становится более комфортной и лёгкой?

Большинство моих пациентов используют кушетку, и почти все, кто приходит три или более раз в неделю. Я обычно ввожу идею кушетки на первой сессии, не настаивая на её использовании, но давая им знать, что это часть моего способа работы — моего личного внутреннего сеттинга. Двух пациентов, которые сидят в кресле, я вижу один раз в неделю. Работу с ними я описала бы как адаптированную форму анализа. То, как пациенты используют кушетку, и мои контрпереносные аффекты неизбежно являются частью аналитического процесса. Некоторые пациенты принимают кушетку как утка воду уже на первой сессии — возможно, подчиняясь тому, чего они ожидают от «настоящего анализа». Они находят свои уникальные способы использования кушетки: некоторые всегда занимают одно и то же положение — рука за головой в расслабленной и открытой позе; руки сложены на животе, вид напряжённый и деревянный; в одном случае пациентка сдвигает подушки вниз по кушетке, так что её ноги свешиваются с края, а покрывало моей кушетки не пачкается её обувью. Некоторые пациенты используют кушетку как кресло, нуждаясь в зрительном контакте в определённые моменты, в зависимости от того, что происходит между нами на сессии.

Чувства и фантазии некоторых пациентов о кушетке таковы, что сначала они проводят время в кресле. Я вспоминаю пациентку несколько лет назад, которая использовала кресло, но я заметила, что она часто с тоской смотрела на кушетку. В конце концов я подняла с ней этот вопрос, и она со стыдом сказала мне, что во время первой консультации для терапии её асессор сказал ей, что ей следует начать терапию c одного или двух раз в неделю; ничего слишком глубокого. Для неё использование кушетки ассоциировалось с глубиной работы, ещё не разрешённой. На самом деле она хотела увеличить частоту своих сессий и использовать кушетку, но не могла попросить, воображая, что я тоже буду столь же осторожна, как её асессор, в отношении углубления работы с ней на кушетке.

Трогательный и проницательный рассказ Барбары Тейлор о её собственном срыве и выздоровлении в книге «The Last Asylum» говорит о её отношениях с кушеткой и снятии проекции:

«В углу, прямо напротив двери, стояло кресло с откидывающейся спинкой в представительском стиле, а перед ним кушетка, ТА САМАЯ кушетка, которую я игнорировала восемь месяцев… V стоял позади кресла. Он поприветствовал меня и ждал, чтобы увидеть, куда я пойду. Я прошла через комнату к кожаному дивану, настолько далеко от кушетки, насколько могла, разве что не вылезла из окна… кушетка не упоминалась, но мои глаза всё время скользили к ней. Восемь месяцев спустя я вошла в комнату, пошла прямо к кушетке и легла в стандартное положение, лицом от него. Мне понравилось выражение удивления, которое я успела заметить, прежде чем потеряла его из виду. В течение многих лет после этого он спрашивал меня — почему тем утром? Почему тогда? «Вы мне скажите», — резко отвечала я. Затем однажды у меня появился ответ: «Я знала, что вы меня не съедите». «Да, это было хорошее открытие»». (Тейлор, 2014, стр. 5–6)

Тейлор (там же., стр. 61) переживала использование кушетки вместе с другими аспектами сеттинга, как «контейнеры для неконтейнируемого; прочные опоры для эмоционального хаоса».

Роль зрительного контакта

Возвращаясь к роли зрительного контакта, упомянутой в статье Джексона, вспоминается один из моих пациентов, Джон, который приходит три раза в неделю и не хочет использовать кушетку. Иногда он говорит о кушетке, о том, что настраивает себя на её использование, но боится, что, если он это сделает, то впадёт в состояние персекуторной тревоги, словно утонет в зелёных водорослях, с настолько сильным страхом потери контроля, что окажется в состоянии, близком к психотическому. Я никогда не давила на него, поскольку действительно считаю, что Джону необходимо видеть моё лицо, мои глаза и переживать аналитика с реальным телом, чтобы поддерживать ощущение меня рядом как человека, который продолжит проявлять к нему интерес и принимать с заботой то, что он приносит. Можно сказать, что он нуждается в базовом отзеркаливании, и до сих пор может найти чувство самого себя только через меня. Он происходит из среды, пропитанной депривацией и пренебрежением, он был жертвой отцовской жестокости и травли со стороны старшего брата, а также часто оказывался оставленным с самых ранних лет. Он не смотрит так пристально, как пациенты Джексона, но до сих пор я была нужна как реальное присутствие, напоминающее ему, что он существует в глазах «другого».

Джеймс Астор (2007, стр. 182–205) пишет о своём пациенте, который не хотел использовать кушетку. K, ранее работавший с Фордхэмом, пришёл к Астору, когда анализ зашёл в тупик. Астор говорит о K, как о пациенте, который «хотел, чтобы его не переводили, но приняли». K (2007, стр. 208) написал личный ответ на статью Астора в JAP, ясно дав понять, что Фордхэм, его предыдущий аналитик, «принялся анализировать меня до того, как я был готов или действительно дал разрешение». K указывает, что с Астором он сидел в кресле, нуждаясь в возможности видеть и быть увиденным:

«Я осознал, что человек, сидящий напротив, не просто внимательно слушает. Он слушал необычным образом. Это было так, как если бы мгновение за мгновением он позволял каждой части себя — телу так же, как и уму, непроизвольному подёргиванию ноги, изменению позы, лёгкому поднятию руки — регистрировать значение того, что я говорил, и того, каким я был». (Там же, стр. 212)

Как и мой пациент Джон, K использовал кресло, когда кушетка просто не подходила. Следовательно, иногда зрительный контакт может способствовать разворачиванию бессознательного внутри отношений пациент–аналитик. Хорошо известно, что лицо матери играет решающую роль в раннем младенчестве и имеет важное значение для начала развития чувства себя. Выражения лица играют ключевую роль в порождении значения и репрезентации для младенца. Кеннет Райт (2009, стр. 143) описывает, как лицо матери является отражающей поверхностью для ребёнка и как «младенец обнаруживает себя в отклике другого и… находит в её лице внешнюю форму для собственного чувства». Это укрепляет доводы в пользу сессий лицом к лицу, но всё же в комнате с нами находятся не настоящие младенцы, и, как подчёркивает Джереми Холмс (2012), в анализе аналитик обычно выступает в роли скорее внутреннего зеркала, чем фактического. В собственной практике я обнаруживаю, что тон моего голоса, мои тонкие движения и телесная поза удивительно часто компенсируют отсутствие лёгкого зрительного контакта. По словам Холмса, «этот метафорический взаимный взгляд помогает подтвердить и оживить опыт пациента» (там же., стр. 5).

Когда сеттинг говорит

Существует опасность, что вопрос кушетки и кресла может стать чрезмерно детерминированным вместо того, чтобы рассматриваться как часть более широкого контекста, который мы в широком смысле называем аналитическим сеттингом. В статье Хосе Блегера (2013), впервые опубликованной в 1967 году и называвшейся «Психоанализ психоаналитического сеттинга», автор указывает на пользу рассмотрения роли кушетки в более широкой рамке аналитического сеттинга в целом. В своё понятие сеттинга он включает роль аналитика, пространственные факторы, временные факторы и часть техники, включающую установление времени сессий, оплаты, перерывов и так далее. Это постоянные элементы, внутри которых происходит более изменчивый процесс анализа. Остальное — это аналитический процесс, который мы изучаем, анализируем и интерпретируем. Блегер считает, что по большей части постоянные элементы сеттинга остаются молчаливыми или немыми; как он выражается, сеттинг «не плачет» (там же., стр. 230). Однако он считает, что пациенты бессознательно проецируют многие свои симбиотические потребности — я предполагаю, что здесь он имеет в виду младенческие потребности или примитивные процессы — в сеттинг, где они часто остаются незамеченными. Они выявляются только тогда, когда сеттинг меняется или нарушается. Лемма (2014), в статье, развивающей идеи Блегера, выдвигает мысль, что тело аналитика также может рассматриваться как часть сеттинга, и изменения во внешнем облике аналитика, например стрижка, также могут нарушить сеттинг, выявляя примитивные чувства, до тех пор замаскированные через проекцию в сеттинг.

Мой пациент Джон обнаружил, что наиболее комфортно в моём консультационном кабинете он чувствует себя в кресле, но позднее именно одно очень конкретное изменение в сеттинге привело к сильному извержению чувств. Около двух лет назад я сделала ремонт в своём консультационном кабинете, решив предупредить пациентов о предстоящем изменении. Позже, и снова с некоторым предупреждением пациентов, я добавила в консультационный кабинет также два новых кресла. Хотя Джон оценил заново оформленную комнату без чувств нарушения, его реакция на «его новое кресло» стала шоком для нас обоих. Это было так, как если бы переживание потери формы, ощущения и запаха «старого» кресла разорвало то, что стало для него стабильным и контейнирующим опытом, удерживавшим его тёплоспелёнатым в руках его анализа. Его растущее чувство привязанности ко мне через кресло как неотъемлемую часть моего тела было внезапно и жестоко нарушено. Это было так, как если бы я продала дом его детства, не сказав сначала ему, и не смогла понять значения этой изношенной и знакомой среды, известного сеттинга, в котором он чувствовал себя в безопасности со мной. Как я могла этого не знать? Я мгновенно стала эгоистичной и непредсказуемой матерью, выявив ранние и примитивные аспекты его отношений с ней, ранее замаскированные его озабоченностью жестокими отцом и братом. Для Джона, как и для других пациентов, аспекты сеттинга — не только кушетка — обладают потенциалом, если происходит изменение, выявлять мощные и примитивные чувства, ранее молчаливо контейнированные. Как выразился Блегер (2013, стр. 235), «катастрофическая ситуация, которую всегда влечёт за собой нарушение аналитиком сеттинга, создаёт “трещину”, через которую вводится реальность, что катастрофично для пациента».

Заключение

Я хотела бы закончить цитатой моей коллеги-психоаналитика Розмари Дэвис из неопубликованной статьи: «существует странная уникальность в идеально нормальном сеттинге, который предоставляет каждый аналитик; кушетка, комната и пространство, которые мы посещаем каждый день нашей рабочей жизни и в которых практикуем нашу клиническую работу». Соположение этих двух выражений — «странная уникальность» и «идеально нормальный сеттинг»— указывает на парадокс странности и нормальности, находящийся в самом сердце аналитического сеттинга. Как аналитики, мы являемся хранителями этого сеттинга и принимаем решения о собственных практиках внутри него. Наш внутренний сеттинг, включая решение о том, предлагать ли пациентам использование кушетки, позволять ли им самим её обнаружить или вообще её не использовать, создаёт нашу собственную аналитическую реальность.

Статья Джексона 1961 года содержит вопросы, которые остаются живыми для работающих сегодня аналитиков. Что из того, что продолжает иметь для нас значение, мы сохраняем от Юнга, а что, например, от наших собственных аналитиков и тех, кто основал наши Общества? Из наших публикаций читатель может заметить, что Анджела Коннолли и я обучались в разных аналитических культурах, с разной историей, разными отношениями к Юнгу, а также к сеттингу, в котором мы практикуем. Я не хотела бы сказать, что один способ практики лучше другого. Похоже, что Анджела Коннолли перешла от своего юнгианского наследия к более реляционному или интерсубъективному подходу? Я продолжаю по-своему интегрировать аспекты юнгианского и постъюнгианского мышления и практики с психоанализом. Наши взгляды на сеттинг иногда пересекаются, но также и различаются. Моя «странная уникальность» состоит в том, что кушетка сохраняет центральную ценность в сеттинге, который является моим способом практиковать анализ. Это не пережиток прошлого, а ценное место в моей комнате, где, если пациенты в состоянии, мы вместе работаем над тем, чтобы уловить поток бессознательных коммуникаций в переносе и придать им смысл. Я надеюсь, что, вновь обратившись к статье Мюррея Джексона, мне удалось передать нечто из того, почему моя привязанность к кушетке – это нечто большее, чем просто культурное наследие, что обосновывается её ролью в содействии аналитическим отношениям, а не просто из привычкой или ритуалом.

Я выражаю благодарность Джеймсу Астору, Фредерику Бразилу, Кэтрин Краузер и Розмари Дэвис за их помощь в подготовке этой статьи.

Перевод: Александр Пилипюк (аналитический психолог, преподаватель МААП, МИП)

Литература

Astor, J. (2007). «Fordham, feeling and countertransference: reflections on defences of the self». Journal of Analytical Psychology, 52, 2, 185–205.

Bleger, J. (2013). «Psychoanalysis of the psychoanalytic setting». Глава 6 в Symbiosis and Ambiguity: A Psychoanalytic Study, ред. J. Churcher & L. Bleger. New Library of Psychoanalysis. London: Routledge, Taylor & Francis Group.

Davies, R. (2015, in press). «Closeness and distance within the analytic setting: whose frame is it anyway?» Доклад, представленный в Стокгольме на 28-й ежегодной конференции EPF, март 2015.

Holmes, J. (2012). «Seeing, sitting and lying down: reflections on the role of visual communication in analytic therapy». Psychoanalytic Psychotherapy, 26, 1, 2–12.

Fordham, M. (1967). «Active imagination – deintegration or disintegration?» Journal of Analytical Psychology, 12, 1, 51–67.

——— (1978). Jungian Psychotherapy. Chichester: John Wiley and Sons.

Freud, S. (1923). «Two encyclopaedia articles». SE 18, 239.

Jackson, M. (1961). «Chair, couch and countertransference». Journal of Analytical Psychology, 6, 1, 35–45.

——— (1963). «Technique and procedure in analytic practice with special reference to schizoid states». Journal of Analytical Psychology, 8, 1, 51–65.

Jung, C. G. (1935). «The Tavistock Lectures: on analytical psychology, its theory and practice», Lecture V, CW 18.

«K». (2007). «“What works?” Response to the paper by James Astor». Journal of Analytical Psychology, 52, 2, 207–33.

Lemma, A. (2014). «The body of the analyst and the analytic setting: reflections on the embodied setting and the symbiotic transference». International Journal of Psychoanalysis, 95, 2, 225–44.

Lewin, B. (1955). «Dream psychology and the analytic situation». Psychoanalytic Quarterly, 24, 169–99.

Ogden, T. (1996). «Reconsidering three aspects of psychoanalytic technique». International Journal of Psychoanalysis, 77, 883–99.

Parsons, M. (2014). Living Psychoanalysis: From Theory to Experience. New Library of Psychoanalysis. London: Routledge, Taylor & Francis Group.

Taylor, B. (2014). The Last Asylum: A Memoir of Madness in Our Times. London: Hamish Hamilton/Penguin Books.

Wiener, J. (2011). «An interview with Murray Jackson». Journal of Analytical Psychology, 56, 2, 255–67.

Wright, K. (2009). Mirroring and Attunement. London: Routledge.