Дэвид Тэйси | Джеймс Хиллман: крах психолога. Часть первая: его наследие.

Джеймс Хиллман: крах психолога
Часть первая: его наследие

Дэвид Тэйси, Мельбурн, Австралия
Journal of Analytical Psychology, 2014, 59, 467–485

Перевод на русский язык: Александр Пилипюк, Москва, Россия, 2026 год.

Аннотация: Данное эссе, состоящее из двух частей, представляет собой критическую оценку архетипической психологии Джеймса Хиллмана и исследует её жизнеспособность в качестве психологической модели. В первой части рассматривается его наследие и анализируется метапсихологическая рамка, в которой развивается его работа. В ней рассматривается связь между его мыслью и учением Юнга и выдвигается тезис о том, что творчество Хиллмана является не столько постюнгианским, сколько доюнгианским. Вторая часть носит преимущественно интрапсихический характер; в ней исследуется характер Хиллмана, каким он прослеживается в его трудах и интервью, а его творчество рассматривается как проявление Puer Aeternus (Вечного Юноши). Утверждается, что Пуэр предпочитает жить в вечных грёзах, сопротивляясь взрослению: однако отрицание импульса к созреванию приводит к тому, что оно всё равно произойдёт, но в негативной форме. В статье рассматривается, как модель Хиллмана потерпела «крах» из-за отсутствия в его мысли элемента развития. Развитие – это архетипическая и биопсихологическая необходимость, которая, будучи отвергнутой, может разрушить любую систему, отказывающуюся воспринимать её всерьёз. В случае Хиллмана это проявилось в форме подавленной мужской тени, подорвавшей убедительность его ранних работ. В этой двухчастной статье предпринята попытка объединить объективную оценку с текущим комментарием, основанным на личном взаимодействии автора с Джеймсом Хиллманом и его творчеством.

Введение

Джеймс Хиллман был одной из самых противоречивых фигур в юнгианской среде за последние полвека. После его кончины¹ мы, вероятно, станем свидетелями многочисленных попыток оценить его вклад и значение. Именно появление биографии Хиллмана (Russell 2013) и содержащиеся в ней утверждения о его оригинальности заставили меня вернуться к теме творчества Хиллмана, о котором я уже писал ранее (Tacey 1998). С самого начала я должен признать, что эта тема не только сложна, но и «комплексна» в том смысле, что написание текста о Хиллмане запускает определённую динамику во мне самом, как в человеке, который сначала испытывал к Хиллману благоговейное восхищение, затем был его учеником, позже — критиком, а в конце концов — коллегой и корреспондентом. Без сомнения, во всём этом можно разглядеть эдипальную траекторию: мои отношения с Хиллманом были амбивалентными и длились тридцать лет, и я вряд ли могу притвориться, что писать о нём — это упражнение в объективности. Но тенденция в нашей области психологизировать любую критику как личную субъективность может нейтрализовать любую попытку критически осмыслять какую-либо тему или личность. Поэтому я выбрал подход, который, как я надеюсь, позволит читателю самостоятельно составить собственное мнение по этому вопросу, переплетая мои попытки объективной оценки с комментариями о моих личных взаимоотношениях с ним.

Ставя под сомнение тот статус, которого Хиллман достиг в Америке, но, как представляется, нигде больше, я столкнусь с довольно резкими откликами. Однако я действительно считаю, что время панегириков прошло, и теперь мы должны задаться сложными вопросами о его карьере. В момент его кончины я написал искренний некролог (Tacey 2012), а критический анализ отложил до настоящего момента. Несмотря на свою браваду, внутренне он мог спрашивать себя: «Я часто беспокоюсь о критиках, которые считают меня обманщиком, амбициозным, экстравертом или хитрым, и я слышу эту критику внутри себя» (Russell 2013, p. 573). Я надеюсь, если бы он был сейчас жив, моя критика заинтересовала бы его и вдохновила.

__________

1. Джеймс Хиллман родился в 1926 году и скончался 27 октября 2011 года.

Противоречия и оригинальность

Конечно, есть те, кто высоко ценит его как блестящего мыслителя, изменившего эту область науки; другие же видят его негативным трикстером, который хвастался своей оригинальностью, но так и не смог её продемонстрировать. Эти критики утверждают, что его психология полностью основывалась на теориях Юнга, и что он выделял отдельные элементы юнговской психологии и называл их своими собственными (Dourley 2013, Saban 2013). Он назвал свою школу «архетипической психологией» и противопоставил её «аналитической психологии» Юнга (1970), хотя споры ведутся даже по поводу использования Хиллманом термина «архетипический». Одайник утверждает, что Хиллман должен был назвать свою школу «имагинальной» психологией, поскольку термин «архетипическая» создает впечатление, будто она основана на юнговском понимании архетипа, тогда как на самом деле она основана на понимании Хиллманом воображения (Odajnyk 1984). Для Хиллмана психика — это поле воображения, с которым мы встречаемся в образах, сновидениях, мифах и симптомах. Писательница Хелен Гарнер в одной из публичных лекций охарактеризовала Хиллмана как «психолога художников», и во многом это верно. Он редко, если вообще когда-либо, занимался клиническими вопросами, и ни в одной из его работ нет описаний конкретных случаев. Чтение Хиллмана во многом напоминает чтение философа идей.

Трудно сказать, сохранится ли школа Хиллмана. Эндрю Сэмюэлс, который первым заставил нас задуматься о том, что может означать термин «постюнгианский» (1985), в последние годы XX века заявил, что архетипическая психология исчерпала себя, а её наследие вернулось в состав классической юнгианской мысли (Samuels 1998). Далее он заявил, что она была «устранена как клиническая единица» (ibid., 1998, p. 21). Десять лет спустя он повторил это утверждение (Samuels 2008, p. 11). Все признаки указывают на то, что точка зрения Сэмюэлса была верна, несмотря на утверждение Майкла Адамса о том, что «сейчас существует много архетипических психологов» (2008, p. 103). Совсем недавно биограф Хиллмана, Дик Рассел, заявил, что Хиллман «стал пионером в своей собственной, самобытной области психологии» (2013, p. xxiii). Мне кажется, что архетипическая психология никогда не была устоявшейся научной единицей, а скорее представляла собой надежду или ожидание Хиллмана, что другие увидят в его подходе к Юнгу новую область знания. Но этого не произошло; это была мечта о постюнгианском будущем, которая так и не смогла воплотиться в жизнь.

В предисловии к биографии Хиллмана Сону Шамдасани отмечает, что после Юнга появилось лишь два великих [мыслителя], и Хиллман — один из них:
В ярком контрасте с наследием Фрейда, можно утверждать, что после Юнга появилось лишь две значительные оригинальные фигуры: Майкл Фордхэм, стремившийся восполнить пробелы в аналитической психологии с помощью своей модели развития, и Джеймс Хиллман, взявший на себя даймоническое наследие Юнга.
(Russell 2013, p. xi)

Хиллман, безусловно, «взял на себя» наследие Юнга, но расширил ли он его или развил? Шамдасани, обычно трезвый критик, похоже, теряет объективность, когда речь заходит о Хиллмане. Он стал поклонником Хиллмана и написал вместе с ним работу о психологии после выхода «Красной книги» (Jung 2009). Учёные, как правило, либо преклоняются перед Хиллманом, либо осуждают его; я принадлежу к третьему лагерю — к тем, кто раньше восхвалял его, но теперь относится к нему скептически.

Другая причина, по которой практически отсутствуют критические материалы о Хиллмане, заключается в радикальном релятивизме, порождаемом его «имагинальной» психологией. Хиллман втягивает своих читателей в аморфное, мифопоэтическое пространство, в котором не существует «объективных» точек зрения. Для Хиллмана любая интеллектуальная позиция — это «фантазия» психики, а любая традиция — продукт воображения, и таким образом он фактически лишает силы все интеллектуальные позиции, которые могли бы подвергнуть критике его собственную. Так исследователи Хиллмана втягиваются в его альтернативную реальность, купаются в его воображаемом море и плывут — или тонут — вдали от суши. Они мыслят в терминах Хиллмана и пишут о нём, опираясь на его предположения. Хиллмана цитируют так, будто он произносит последнее слово, а исследователи, словно зачарованные, лишаются свободы воли. Чтобы разрушить эти чары и обрести способность к объективности, может потребоваться немало времени. Поскольку Юнг считается устаревшим и погрязшим в «фантазиях» о науке, соратников Хиллмана не воодушевляет противопоставлять или сравнивать его работы с работами Юнга. Когда «воображение берёт верх» — это кредо Хиллмана — научная деятельность останавливается.

Читая труды Хиллмана, на всём можно увидеть отпечаток Юнга — даже в таких областях, как «душа мира», которые, по утверждению самого Хиллмана, принадлежали ему лично. Однако в своей работе об Anima Mundi Хиллман игнорирует то, что Юнг писал о психике в мире, и выдвигает на первый план себя самого (1992b). Хуже того, он утверждает, что Юнг не интересовался этой темой и никогда её не обсуждал. Уже одно это должно было бы вызвать опровержение со стороны исследователей, но можно утверждать, что Хиллман улизнул от оценки своих коллег, самостоятельно опубликовав большую часть своих работ в издательстве Spring Publications, которым он владел. Увлечение Хиллмана богами и богинями, сновидениями и подземным миром, поэтической основой ума, психикой как «душой», персонификацией, патологизацией, политеизмом — всё это заимствовано у Юнга. Я пришёл к выводу, что труды Хиллмана представляют собой серию зачастую блестящих, но порой разочаровывающих примечаний к опусу Юнга, в которых Хиллман проясняет определённые аспекты мысли Юнга, такие как образы, боги и мифы, и вводит их в контекст современности. Однако примечания не заменяют основного труда и не всегда развивают его.

Тем не менее, Хиллман зачастую оставался верен Юнгу на деле, пусть и не на словах. Он напоминал юнгианцам о том, чем им следовало бы заниматься, но чего они часто не делали. Работа с образами, в которой главенствовало кредо «придерживаться образа»², удавалась Хиллману лучше, чем большинству. К 1970-м годам некоторые юнгианцы, казалось, предпочитали свои интерпретации — зачастую весьма концептуальные и систематические — идее придерживаться образа. Хиллман сопротивлялся уходу в сторону концептуального мышления и не был склонен навешивать на образы ярлыки. Он отказывался называть образ Тенью, Анимусом или Самостью и зарывать образ под концепцией. Такие понятия, настаивал он, были добавлены нами, а не даны сновидением, и хотя их постоянный вброс стал для многих второй натурой, Хиллман возвращался к образу, чтобы дать возможность ему самому вызывать ассоциации. Ему не нравилось отказываться от сновидения в пользу интерпретации, которая создавала бы у нас впечатление, будто мы точно уловили его смысл. Юнгианцы утверждали, что именно так поступают «редуктивные» фрейдисты, но юнгианцы делали то же самое, просто используя другой язык.

«Верность» Хиллмана образам впечатляла. Однако её результатом стал идеологический отказ от «интерпретации» бессознательного, поскольку он считал это слишком героическим. Эта сторона его творчества впечатляет меня меньше всего, так как создавалось впечатление, будто призыв Юнга «придерживаться образа» превратился для Хиллмана в «придерживаться бессознательного» или, скорее, «оставаться в бессознательном». Хиллман хотел, чтобы мы наблюдали за образами и наслаждались ими как эстетическими творениями, а не интегрировали их смысл. Юнг же утверждал, что смысл психологической жизни заключается в понимании проявлений бессознательного, а не в том, чтобы ими восхищаться. Юнг считал, что понимание образов формирует сознание и душу, тогда как Хиллман полагал, что оно формирует лишь эго и контроль. Таким образом, их отношение к психическим образам отличалось акцентами, о которых я расскажу далее. Казалось, что Хиллман уловил внимательность Юнга к образам, в то время как многие юнгианцы уловили его потребность в их понимании, что привело к расколу между эстетикой и смыслом. Говоря классическим юнгианским языком, эстетика Хиллмана была способом уклониться от реальных проблем.

По моему мнению, оригинальность Хиллмана заключалась почти исключительно в его литературном гении. Помимо докторской степени по психологии, полученной в Цюрихском университете, он изучал Джойса и современную литературу в Парижском университете и Тринити-колледже в Дублине. Хиллман жил в Цюрихе, Париже и Дублине отчасти для того, чтобы проникнуться литературным духом Джеймса Джойса³, которого он описывал как «своего рода волшебника, романтического поэта языка. «Меня захватила именно жизнь писателя» (Russell 2013, p. 189). За исключением Уолтера Одайника (1984), лишь немногие отмечали присутствие Джойса в творчестве Хиллмана или его стремление быть писателем, а не просто психологом. Название работы Одайника «Психолог как художник» отражает ту сторону Хиллмана, которая не получила широкого признания. Использование Джойсом языка, его техника «потока сознания», внимание к деталям и субъективным состояниям оказали на Хиллмана заметное влияние. Отличительной чертой Хиллмана остаётся его убедительная риторика, легкость, с которой он излагает идеи, а также плавность и поэтический стиль большей части его произведений. Хиллман писал с убеждением, и это передаётся его читателям. Некоторых завораживает его литературная сила, и тем легче их склонить к вере в его утверждения об оригинальности.

Это хвастовство достигло своего апогея в работе «Архетипическая психология» (1983b), в которой он утверждает, что «основал» новую архетипическую традицию, расширяющую и возрождающую наследие неоплатоников. Он позиционирует себя своего рода «недостающим звеном» между флорентийским Возрождением (Фичино, Бруно, Вико) и нашим временем. Это хвастливое заявление подарило ему овации поклонников и привлекло внимание итальянских чиновников, которые наградили его медалью Флорентийской коммуны и присвоили звание почетного гражданина Италии. Между Хиллманом и итальянскими неоплатониками действительно существовали связи, но он, похоже, упускает из виду тот факт, что немецкие философы и писатели, такие как Шиллер, Шеллинг, Гёте и фон Хартманн, не только «открыли» бессознательное, но и развили неоплатоническую традицию в современную эпоху (Bishop 2009, McGrath 2012, Shamdasani 2003). В этой традиции было больше нитей, чем учитывал Хиллман, и его утверждение о том, что он её открыл, кажется надуманным. Всегда было трудно оставаться просто читателем Хиллмана, потому что он просит нас стать его учениками. Тем не менее, следует сказать, что Хиллман — первый автор в юнгианской традиции, который превратил глубинную психологию в эстетический опыт. Стиль его письма и манера выступления с трибуны были для некоторых волшебными, и, если заимствовать фразу у Юнга, в некоторых выступлениях казалось, что анима танцует на его лбу.

Я попал под влияние чар Хиллмана в конце 1970-х годов, а в 1982 году переехал из Австралии в Даллас, чтобы глубже погрузиться в его творчество. Поначалу я был его последователем, но вскоре отдалился от него. В то время мне было чуть за двадцать, и я ещё не освоил всю сложность учения Юнга. Кроме того, я не прочитал достаточно работ Юнга, чтобы определить, были ли идеи Хиллмана оригинальными. Я заметил, что Хиллман никогда не поправлял тех, кто приписывал ему заимствованные у Юнга идеи. Ему нравилось, когда его считали источником великих идей. Думаю, хвастовство Хиллмана опиралось на то, что его последователи либо не углублялись в чтение Юнга, либо вообще его не читали.

По мере того как Хиллман стремился к признанию и популярности, эта тенденция представлять себя источником собственных идей становилась всё более выраженной. Я обнаруживаю эту закономерность и в карьере Джозефа Кэмпбелла. По мере того как голос Кэмпбелла становился всё более популярным, а его поклонники — всё более очарованными, он склонялся к тому, чтобы «забывать», откуда взялись многие из его идей. Например, в книге «Сила мифа» (1991) многие идеи заимствованы у Юнга, но Кэмпбелл почти никогда не ссылается на Юнга. К тому времени Кэмпбелл уже принял на себя определённую роль, которая требовала от него быть источником мудрости, а не учеником европейского гения. Слишком легко забыть, откуда взялись твои основные идеи, особенно если ты охвачен националистическим пылом и предпочитаешь не упоминать учителя из другой страны.

Забвение Юнга, по-видимому, является сугубо американской проблемой. Похоже, существует культурная потребность быть «нацией-источником», и лучшие умы Америки должны восприниматься как оригинальные. Если американского мыслителя сравнивают с предшественником, то оба должны быть американцами. Поэтому Роберт Блай утверждает на обложке книги «Пересмотр психологии»: «Джеймс Хиллман — самый оригинальный психолог, который был у нас в Америке со времён Уильяма Джеймса» (Hillman 1975). Связь со швейцарско-немецким наследием искореняется в интересах американского мифотворчества. В биографии Рассел утверждает, что Хиллман провёл большую часть своей жизни в Европе не для того, чтобы сидеть у ног европейцев, а для того, чтобы вновь обрести дух американских модернистов, бежавших в Европу, — так называемого «потерянного поколения» Хемингуэя, Элиота и Фицджеральда (2013, p. 150). Как рассказывает его биограф, благодаря «врождённой уверенности в себе» Хиллман всегда оставался в Европе «американцем», «готовым покорить Новый Свет» (ibid., 2013, p. 187). Даже Старый Свет кажется Новым, если смотреть на него американскими глазами.

__________

2. Юнгианское кредо «придерживаться образа» основано на высказывании Юнга: «Я должен как можно ближе придерживаться образов сна» (Jung 1934, § 320).

3. Хотя Джойс родился в Дублине, большую часть своей жизни он прожил в Париже и Цюрихе.

Дыхание под водой

Выйдя из-под влияния чар Хиллмана, я углубился в изучение трудов Юнга и взглянул по-новому на работы Хиллмана, которые произвели на меня такое сильное впечатление в юности. Я начал всё больше ценить Юнга, моё отношение к которому было подорвано влиянием Хиллмана. Я заметил, что Хиллман изображал Юнга как человека старомодного и оторванного от реальности, принадлежащего к XIX веку. Хотя Хиллман называл Юнга «первым непосредственным отцом» архетипической психологии (1983, p. 2), это был отец, которого Хиллман хотел убить. Он пытался совершить патрицид, стремясь показать Юнга как культурно неактуального. Юнг представлялся как доброжелательная, но ограниченная личность, которая в былые времена преследовала благие намерения, но чьи идеи сегодня устарели. Изучив внимательнее то, что Хиллман считал «устаревшими» идеями Юнга — роли и функции эго, отражённые в важности, которую он отводил «герою», диалог с бессознательным и индивидуация как magnum opus, — я начал чувствовать, что то, что Хиллман «превзошёл», было существенно важным для психологического опыта. Сообразительность Хиллмана перехитрила саму себя, и он не смог увидеть, что то, что он критиковал в Юнге, являлось основой глубинной психологии.

По иронии судьбы, в то время как Хиллман избавлялся от элементов концепции развития в трудах Юнга, Майкл Фордхэм в Англии, напротив, подчеркивал этот аспект и утверждал, что работы Юнга не были полны, поскольку в них не уделялось достаточного внимания развитию (1957/1969). Мне кажется, именно в этом и заключается причина, по которой идеи Хиллмана никогда не пользовались популярностью в Британии: работы Фордхэма увлекли аналитическую психологию в противоположном направлении, и «призыв» Хиллмана к идее не-развития остался неуслышанным. Однажды я спросил Хиллмана, почему, по его мнению, его работы не оказали влияния в Великобритании, и он в ответ процитировал замечание, приписываемое Наполеону, что англичане — «нация лавочников». Я рассмеялся над его шуткой, но почувствовал, что в этой загадке было нечто большее, чем он хотел видеть. Он никогда не задумывался о том, что англичане, возможно, правы.

Моя критика Хиллмана схожа с критикой Вольфганга Гигериха. Гигерих утверждает, что творчество Хиллмана существует в «пузыре нереальности», вне времени и в отрыве от изменений развития (Giegerich 1993, p. 10). Он утверждает, что Хиллман рассматривает психические образы так, будто истории не существует, будто на Западе ничего не изменилось со времён древних греков. Гигерих обвиняет Хиллмана в «статическом платонизме», невосприимчивом к изменениям. Как гегельянец, Гигерих чутко относится к истории, но в психологии Хиллмана «прививка образного от исторического процесса стала неотъемлемой частью самой его формы» (2008, p. 197). Переходя от философии к психологии, можно сказать, что Хиллман нашёл свой путь к глубинам души, в которых время и пространство исчезают. Его мысли уносятся в вечное, зачаточное сновидческое состояние, которое можно обнаружить в глубинах бессознательного.

В детстве, проведённом в Атлантик-Сити, Хиллман был очарован океаном и представлял, как он живёт и дышит под водой. Уже во взрослом возрасте, проходя обучение в Институте Юнга в Цюрихе, у Хиллмана было активное воображение, которое наполняло его восторгом:
Один из самых важных моментов для меня был тот, когда я представлял себя, погружающимся в море, где понимал, что могу дышать под водой. Другими словами, страх перед погружением исчез.
(Russell, p. 10)

Жаль, что он утратил страх перед погружением. Это свидетельствует о том, что его очарованность глубинами взяла верх над инстинктом всплыть на поверхность, к жизни. Как я покажу далее, в глубинах его удерживал комплекс, внушавший ему, что это хорошо и что это подлинный способ жизни. Ему пришлось дорого заплатить за то, что он не противостоял этой хтонической силе и не пробился на поверхность. Со временем это приводит к «мужскому протесту» (Adler 1912) против того, чтобы быть подавленным бессознательным. Если мужчины позволяют соблазнительным сиренам завлечь их под воду, это влечёт за собой реальные последствия.

Хиллман прожил свою юность и зрелые годы как антипатриархальный мужчина — человек, который чувствовал себя некомфортно от проявления мужественности и силы эго. Действительно, основное направление его психологии – антигероическое и отдаёт предпочтение ревери, воображению и фантазии. Наше общество не только допускает такой стиль поведения, но и поощряет его, называя таких мужчин чувствительными и артистичными. Однако за подавление мужского начала приходится платить свою цену, и его поздние годы ярко продемонстрировали, как подавленный архетип проявляется, чтобы предъявить счёт. Хотя битвы с драконами вышли из моды, когда мы отказываемся сразить дракона бессознательного и не сопротивляемся его силе, психика накапливает огромное количество энергии, которая в конечном итоге должна быть высвобождена. Так я понимаю, почему Хиллман перешёл от пассивного погружения в бессознательное к настойчивому всплытию, которое привело его к смерти в качестве лидера реакционного мужского движения.

Некролог Хиллмана в «Нью-Йорк Таймс» был озаглавлен так: «В возрасте 85 лет скончался психотерапевт, участник мужского движения» (Carey 2011). Одна из задач, которые я перед собой поставил, — проследить, как и почему он превратился из протестующего против маскулинности в активиста, считавшего, что мужчины сбились с пути, поскольку пренебрегли развитием своей маскулинности. Это и привело к распаду и «краху» дело всей его жизни. Конечно, на это можно взглянуть и по-другому. Хиллман описывал себя как человека с психологией puer aeternus или «Вечного юноши» (1992a, с. xiii). В некотором смысле это кажется верным: его неприязнь к традициям, насмешки над авторитетами и любовь к низвержению влиятельных личностей. Он чувствовал себя наиболее живым, когда подрывал укоренившиеся убеждения и ставил под сомнение наши ценности. К тому времени, когда я встретился с ним в 1982 году, надеясь, что он станет моим научным руководителем в рамках постдокторской стипендии, Хиллман был уволен из Университета Далласа и больше не работал в академической среде. Нестабильность и противоречия преследовали его на каждом шагу. Объяснение Хиллмана: «Каждый раз, когда я адаптировался, даймон, казалось, ломал меня или вырывал из этого состояния» (Russell 2013, p. 37). Он был индивидуалистом, а не институциональным человеком. Он считал институты скучными и разрушающими душу, и ясно выражал эти взгляды, будь то в Цюрихе, Чикаго, Далласе или Нью-Хейвене.

Ситуацию усугубляло то, что Хиллману было трудно вписаться в академические структуры, а некоторые могли чувствовать угрозу со стороны его таланта. Он был импульсивным и страстным человеком, который в своих трудах резко критиковал других, а также тех, кто задавал, по его мнению, глупые вопросы в конце лекций. Я встречался с несколькими ведущими специалистами в этой области, включая Роберта Джонсона и Эдварда Эдингера, которые жили в страхе перед язвительными выпадами Хиллмана. Я вижу в Хиллмане назойливого «овода», который жаля людей, хотел подстегнуть их к действию, пробудить от летаргии и открыть им другие способы видеть. В этом смысле он следовал примеру Сократа, который играл роль «овода» в Афинах. Это опасный образ жизни, призванный раздражать окружающих, которые в конечном счёте могут потребовать расплаты.

Пуэр разделяет с трикстером следующее: «ниспровержение» как образ жизни и разоблачение с целью выявления того уровня реальности, который ранее не признавался. Его метод был формой деконструкции; эго необходимо было свергнуть с трона, чтобы на первый план вышли другие фигуры психики. Хиллман продемонстрировал сильные и слабые стороны Пуэра. Витальность и креативность — это стиль Пуэра, но Пуэр не задерживается достаточно долго, чтобы создавать традиции или восстанавливать те, которые он разрушает. Если наследие Хиллмана исчезнет, то потому, что у него не хватило ни темперамента, ни терпения, чтобы основать тренинговый институт для поддержки своей работы. Его прикосновение лёгкое, ловкое, но зачастую смертоносное. Пуэр — стилизатор; он встаёт в позу. Хиллман был артистом — как на страницах, в своём стиле письма, так и на сцене, в лекциях и выступлениях. Он также был прекрасным чечёточником, хотя я никогда не видел, как он танцует. Искусство танца на страницах книг — вот чем я восхищался, даже если риторика часто была преувеличенной.

Расплетение юнгианской психологии

Хиллман, по-видимому, усвоил юнгианскую модель в 1950-х годах, но к концу 1960-х он стремился наложить на неё отпечаток своей личности и вносить изменения по своему усмотрению. Это, должно быть, вызвало удивление в штаб-квартире юнгианцев в Цюрихе; по крайней мере, Фордхэм имел преимущество, внося свои изменения на безопасном расстоянии в Лондоне. Сначала Хиллман стойко следовал религиозным интересам Юнга, и книга «Внутренний поиск» (1967) фактически адресована (преимущественно американским) священникам и духовенству. На мой взгляд, это одна из лучших его книг. Но вскоре после этого Хиллман отбросил христианство, а вместе с ним и важнейший исторический контекст опуса Юнга.

Юнг работал в широком масштабе, рассматривая всю западную цивилизацию, а также отдельные элементы Востока, через призму своей психологии. Он предложил объяснение нынешнего состояния Западной культуры, того, как мы пришли к нему, и того, куда нам нужно двигаться, чтобы развиваться как культуре. Он анализировал Запад, помещал его на терапевтический кушетку и указывал на то, что было утрачено для сознания в результате нашего прогресса в области рационального мышления и научных исследований. В отличие от него, Хиллман работал в гораздо меньшем масштабе. Его исследования архетипических образов были виртуозными. Он подбирал и прорабатывал тот или иной образ, подобно ювелиру, изучающему кристалл или алмаз.

Хиллман был очарован деталями, мельчайшими чертами сновидений, эксцентричными привычками мифического персонажа или бога. Он погружался в античность и, казалось, редко хотел из неё выходить, предпочитая психическую реальность социальной. Тем не менее он избегал пророческого подхода Юнга, называя себя философским психологом⁴. Как и многие философы, он предвзято относился к религии и отказывался следовать за Юнгом в его исследовании влияния иудеохристианства на психику. Хиллман презирал монотеизм и выступал за возвращение к политеистическому мышлению (1971). Он хотел, чтобы мы вернулись в Грецию, на родину великих философов, и вновь погрузились в античное искусство и мифологию. Он писал:
Мы возвращаемся в Грецию, чтобы заново открыть для себя архетипы нашего ума и нашей культуры… Греция становится многогранным увеличительным зеркалом, в котором психика может распознать свои обличия и процессы.
(Hillman 1975, p. 30)

Однако последние два тысячелетия «обличий и процессов» психики не «отражаются» в этом зеркале. Как мог возникнуть такой пробел в мышлении Хиллмана? Ответ заключается в том, что он не воспринимает историю всерьёз и рассматривает психику как поле, существующее вне времени. Чтобы понять западную душу, нам приходится иметь дело с наследием иудеохристианства, а отвержение этого наследия или игнорирование его важности — признак невежества. Хиллмана интересовали лишь те моменты в нашей истории, когда «языческие боги» вырывались из древнего прошлого как, например, в эпоху Возрождения.

Установка Хиллмана заключалось в том, чтобы «вернуться в Грецию», но этот путь закрыт для современного человечества. Греки вызывают восхищение, но Запад отверг их сверхъестественных богов по веской причине. На горизонте возникло нечто новое, чему невозможно было противостоять; движение с небес на землю. Решение обратиться к Иерусалиму нельзя рассматривать как ошибку в суждении. Сам Рим отверг богов античности, и мы должны понять, почему античность была отвергнута и почему Запад обратился к монотеизму и принял Иисуса из Назарета в качестве своей центральной фигуры. Юнг распознал то, чего Хиллман не смог увидеть: что «Бог хотел стать человеком и до сих пор хочет» (1952, para. 739). Юнг уважал идею воплощения в иудеохристианства и пытался понять её значение для нас сегодня. Он боролся с христианской религией большую часть своей жизни, но никогда не преуменьшал её важность, даже когда утверждал, что тень христианства с его подавленными элементами должна быть интегрирована по-новому (Stein 1985). У Хиллмана не было времени на такую кропотливую работу, и он отвергал христианство как неверный путь. С таким же неуважением он относился к своей родной вере — иудаизму. Именно это различие в их подходах к великим нарративам Запада делает работы Юнга живыми и культурно актуальными, а работы Хиллмана — оторванными от основного течения и исторического процесса.

Наряду с религией Хиллман отбросил разработанную Юнгом тему Христа как символа Самости, вместе с его опасениями, является ли Христос адекватным символом Самости. Были также исключены интересовавшие Юнга вопросы добра и зла в концепции Бога; Хиллман отверг и самого Бога, заменив Его многобожием. Однако для Хиллмана эти «боги» не указывали на что-либо реальное, они были лишь образами, рождёнными воображением психики. Он сторонился метафизики, считая её слишком духовной и позитивистской. Юнг считал, что мы можем познать царство богов только через воображение и искусство, в то же время полагая, что эти образы основаны на реальных силах или энергиях. Юнг часто обращался к метафизике, даже если и был ограничен в том, чтобы говорить о ней. Но Хиллман избавился от метафизики и настаивал на том, что его психология представляет собой феноменологию образов. Он прибег к этому ходу в начале 1970-х годов, когда добивался профессорской должности в Америке. В книге «Пересмотр психологии» (1975), ставшей самой амбициозной попыткой Хиллмана пробиться на академический уровень, он тщательно избегал создания впечатления духовности, поскольку не хотел обременять себя ярлыком религиозности, как Юнг, или «нью-эйдж», как многие популярные юнгианцы. Духовность противопоставлялась «созиданию души», хотя даже самые преданные его сторонники так и не смогли отличить одно от другого.

Несомненно, на его скептическое отношение к религии повлиял тот факт, что христианский священник сумел разрушить его карьеру и репутацию в Цюрихе после того, как у него завязался роман с женой этого священника, которая в то время была пациенткой Хиллмана. Этот переломный момент в его жизни с поразительной подробностью освещается в биографии и является основной темой более чем на ста страницах книги. Скандал был широко известен в юнгианских кругах, но подробности не были обнародованы до нынешней поры. Хиллман большую часть своей жизни был скрытен в отношении своего личного опыта, и, словно переходя от скрытности к её полной противоположности, он надеялся, что эта откровенная авторизованная биография представит его в положительном свете и позволит свести несколько старых счетов. Однако, если таково было его намерение, похоже, оно обернулось против него. Его аргумент, по-видимому, заключается в том, что, поскольку другие аналитики вступали в интимные отношения со своими пациентами, это служит оправданием поступать так же. Едва ли это помогает ему занять ту моральную высоту, которой он надеялся достичь.

Но кажется ироничным, что именно христианский священник взялся за подрыв профессиональной репутации Хиллмана, вынудив его покинуть Швейцарию после того, как в 1969 году кантон Цюрих аннулировал его визу. Рассел считает этого священника мошенником и старомодным чудаком, но разве он не олицетворяет моральную тень языческого поклонения Хиллмана сексуальным богам? Разве этот безымянный священник, прозванный «Артуром», не олицетворяет те две тысячи лет развития иудеохристианства, которые были упущены в модели Хиллмана? Психоанализ следует считать регрессом, если он не способен вести содержательный диалог с иудеохристианством. Важное значение в профессиональном крахе Хиллмана имеет тот факт, что из трёх юнгианских аналитиков, наиболее активно пытавшихся изгнать его из Цюриха — К. А. Майера, Лилиан Фрей и Джеймса Кирша — первые двое были его собственными аналитиками. Это, должно быть, глубоко потрясло его. Я расскажу подробнее о Майере во второй половине этой статьи, но этот скандал во многом способствовал отчуждению Хиллмана от институциональной культуры.

Хиллман отверг понятие Самость, которое является основой психологии Юнга. Он отверг идею целостности, которую, по мнению Юнга, олицетворяет Самость. Для Хиллмана Самость была почти фашистским термином — централизованным, авторитарным; оно уничтожало множественность психики. Юнг, конечно, не предполагал, что Самость будет интерпретироваться таким образом, но Хиллман утверждал, что именно так его интерпретировали юнгианцы. Неприятие Хиллманом единства привело к тому, что он неверно истолковал юнговскую Самость как единообразие (1981, p. 113–137). Хиллман был склонен к преувеличениям, и его предвзятое толкование Самости — описанное как «монотеистический идеал, который обесценивает многообразие душ» (ibid., p. 115) — отвечало его целям дистанцироваться от Юнга и сделать свою собственную психологию более привлекательной. Однако Самость, как нечто, подавляющее разнообразие, было выдумкой, созданной самим Хиллманом. У Юнга она никогда не рассматривается как подавляющая сила, и чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать «О природе психики» (1947/1954). Также нелегко найти подавляющую Самость во вторичной юнгианской литературе, хотя Хиллман и утверждает, что она там есть. Тем не менее я в очередной раз обнаружил, что его последователи в Далласе, не зная Юнга, но стремясь найти в его учении недостатки, были все до единого убеждены, что Самость является угнетающей силой.

Хиллман признаётся, что им управляет Анима и что «она» «доминирует в моих мыслях, окрашивает мой стиль» (1985, p. ix). Анима и Пуэр, действуя в тандеме, по-видимому, определяют его характер. В своих эссе об Аниме Юнг отмечает, что Анима, если ей позволить оказывать влияние, оживляет жизнь мужчины, но делает его склонным к гиперболам и преувеличениям. Дикие замечания Хиллмана о Юнге, его самовосхваление, утверждения о своей оригинальности даже там, где её нет, — всё это можно отнести к влиянию Анимы. Донжуанство, чутьё, страсть, склонность к спорам — всё это, похоже, исходит от Анимы. Анима Хиллмана не пассивна, а любит спорить и сражаться. Однако я бы предположил, что его Анима служит матери, а не отцу. Когда он пишет об отце, он делает это словно с большого расстояния — с дистанции, которую он пытался сократить, работая с Блаем в мифопоэтическом мужском движении. Это движение, конечно, в значительной мере посвящено попытке установить связь — если не в реальности, то в воображении — с утраченным отцом (Corneau, 1991).

Хиллман вёл борьбу против того, что юнгианцы называют развитием эго и его ролью в поддержании сознания. Хиллман рассказал мне, что ненавидел эссе Юнга «Отношения между эго и бессознательным» (1928), в котором излагается его теория индивидуации и которое новички часто читают в первую очередь. Хиллман утверждал, что в нём речь идёт о формировании эго, а не души. Я старался никогда не упоминать термин «индивидуация» в его присутствии, так как Хиллман тогда бросал на меня свой ястребиный взгляд, словно собираясь наброситься на беспомощную добычу. Он оставался целенаправленно преданным Аниме, и его кредо отражено в строке из «Пересмотра психологии»: «служить душе - означает позволить ей править; она ведёт, мы следуем» (1975, p. 74). Если Хиллман избавился от Бога-Отца, то на его место он поставил материнскую Аниму — изменчивая и эмоциональная замена. Это делало его уязвимым перед женщинами, которые обладали нечто большим, чем просто человеческое. Если образ Бога инвестирован в феминном, мужчины оказываются во власти Анимы, которая обнаруживается в либидинальных проекциях. Юнг утверждал, что Анима подчинена Самости. Он считал, что роль Анимы заключается в построении моста к Самости и целостности, в которой маскулинное и феминное будут объединены в coniunctio. Юнг полагал, что «автономия» Анимы должна быть растворена, чтобы освободить место для более высокой интеграции (1928, § 359).

Для Хиллмана это было безумием: зачем растворять то, чего мы больше всего желаем? Юнг ответил бы: потому что нашим желаниям не всегда можно доверять, а страстное стремление к источнику или матрице может носить инфантильный характер, являясь признаком материнского комплекса (1912/1952). Для Юнга очарованность Анимой была лишь этапом на пути, тогда как для Хиллмана — самим путём. Внимание к Аниме Хиллман рассматривал как цель, Юнг же настаивал на том, что Анима не должна возвышаться за счёт сознания. Юнг утверждал, что очарованность Анимой ведёт к неэтичному, чисто эстетическому сосредоточению на психике и её образах (1963, p. 212). Хиллман отстаивал то, от чего Юнг предостерегал: захваченность Анимой и очарованность бессознательным в ущерб развитию сознания. Позволить Аниме править означало отказаться от целей развития, социальной адаптации, нормативной морали и позволить дионисийскому экстазу диктовать условия жизни — и клинической практики. Именно это дионисийское либидо и втянуло Хиллмана в неприятности.

В 1960-х годах Хиллман написал пациентке — жене безымянного священника — что им не следует пытаться скрывать или сублимировать свои эротические чувства друг к другу. Этим чувствам следовало позволять свободно выражаться, а он выступал против их психоаналитической редукции. Их не следует:
анализировать — ни с помощью неофрейдистского подхода, основанного на редукции, ни юнгианским способом соблазнения анимы и переноса, и т.д. Цель психологии — любовь; дело не в том, чтобы любовь (как перенос или что-то подобное) служила психологии. Вот что означает наша любовь на самом глубоком уровне: то, что у нас хватило сил и мужества посвятить себя любви, а не психологии и анализу.
(Hillman in Russell 2013, p. 527)

Профессиональные ситуации должны служить эросу, а логос психологии должен подчиняться стрелам желания. В этом заключается клинический смысл его девиза: «служить душе - означает позволить ей править; она ведёт, мы следуем» (1975, p. 74). Результатом стали хаос и беспорядок, что ознаменовало крах карьеры Хиллмана как клинициста в Цюрихе. Хиллман на себе испытал всю силу предупреждения Юнга о том, что «анима… может полностью уничтожить мужчину» (1963, p. 212). Если этика сексуальной свободы Хиллмана, дионисийский образ жизни и его убеждение, что «всё, что вам нужно, — это любовь», напоминают нам о «Битлз», «поколении битников», романе Керуака «На дороге», Хендриксе, Гинзберге и группе «The Doors», то эта ассоциация не совсем случайна.

__________

4. Во время работы в Университете Далласа Хиллман занимал должность профессора философской психологии. Эта должность была специально создана для обозначения направления его научной деятельности.

Эстетическое вдохновение и антигероический дух времени

Читателям Хиллмана следует помнить о социальном и историческом контексте, в котором он писал. В 1960-е и 70-е годы, ставшие его самым творческим периодом, модным трендом в искусстве, литературе, массовой культуре, политике и социальной теории был антигероический. Герой воспринимался как скучный персонаж и считался виновником статичного характера Западной цивилизации, её империализма, расизма, маскулизма, мизогинии и диктаторских замашек. В то время мы стали свидетелями краха европейского колониализма, упадка монархии, подъёма движений за гражданские права, права чернокожих, права женщин и права гомосексуалов. В культе героя видели причину западных гегемонистских стилей, а что же представлял собой герой, как не эго, воплощённое в грандиозном масштабе? Стремясь свергнуть эго с трона и атаковать героя, Хиллман мыслил в соответствии с веяниями своей эпохи, которые не способствовали тому, что он упорно называл «фантазией об индивидуации» (Hillman 1981, p. 113).

Во взглядах Юнга прослеживался консерватизм, который не нравился бунтарям вроде Хиллмана. Юнг высоко ценил нормативное эго и героя как жизнеспособные фигуры психологической жизни. Это означало «убийство драконов», таких как бездумное желание, безудержный инстинкт и застревание в бессознательном. Антигероический этос Хиллмана был особенно силён в 1970-е годы и проявился в тех эссе, где он выступал за полное погружение в имагинальное поле бессознательного:
Алхимический герой поглощается драконом, или, как мы бы сказали, воображение берёт верх. Убийство дракона в мифе о герое означает не что иное, как убийство воображения — того самого духа, который является и путем, и целью.
(Hillman 1973, p. 79)

Хиллман был твердо убеждён, что герой утратил свою актуальность и что нам нужно двигаться вспять: не убивать дракона, а застрелить героя. В отрывке, который ярко отражает его культурный контекст и зависимость от духа своего времени, Хиллман говорит:
Мы должны отказаться от прежних представлений о развитии эго. Освобождение через борьбу со всепоглощающей матерью больше не является путём. Герой воли, исчезающий из драматургии, художественной литературы, а также и из политической истории, не всегда является жизнеспособной ролью для эго, и борьба не обязательно должна быть путём.
(ibid., p. 103)

С упорством человека, «обращённого» к новому взгляду на мир, Хиллман продолжал критиковать старую модель сознания, утверждая, что классический герой искалечил феминное (в образе «матери-дракона») и, следовательно, стремление психологии укрепить эго является ошибочным. Если провести тест словесных ассоциаций по текстам Хиллмана, то термины «мать», «герой», «мужественность» и «эго» показали бы нагрузку комплексами. Избавившись от героической модели сознания и идеи индивидуации, Хиллман перестал быть привлекательным для большинства психологов и терапевтов. Нарушив профессиональную этику, он перестал быть привлекательным для тренинговых институтов. Те, кто по-прежнему интересовался Хиллманом, по моему опыту, были художниками, поэтами, авторами песен и поклонниками Диониса; теми, для кого творческая задача заключалась и заключается в том, чтобы вывести бессознательное на поверхность и воспевать его прорывы. Возможно, именно поэтому Одайник (1984) написал, что Хиллман — скорее артист, чем аналитик.

Можно утверждать, что психология Хиллмана представляла собой версию психологии Юнга до того, как тот разработал свою зрелую модель, до того, как интеграция и Самость стали основными элементами его работы. Хиллман — это Юнг без индивидуации, без развития и без мужского принципа. На раннем этапе карьеры Юнг был зачарован чудесами бессознательного, соблазнами Анимы и её способностью увлекать мужчину в непостижимые глубины. Именно эти годы были отражены в фильме «Опасный метод», где показано, как Юнг находится под контролем Анимы и не способен сопротивляться связям с пациентками. Это были годы перед Первой мировой войной, во время которых Юнг видел сон, где он застрелил Зигфрида, «воплощение героя», что ознаменовало его погружение в бессознательное (1963, p. 205). Но то, что юнгианцы называют его «столкновением с бессознательным», включая его встречи с архетипическими фигурами, голосами и духами умерших, большинство психиатров расценило бы как психотический эпизод.

Это были годы «Красной книги», в которой Юнг фиксировал свой опыт погружений в психический подземный мир, пытаясь при этом удержаться в социальной реальности, продолжая вести клиническую практику и семейную жизнь (2009). Неудивительно, что Хиллман был в восторге, когда в 2009 году была опубликована «Красная книга» Юнга, ведь в ней содержалось описание глубокого погружения Юнга в бессознательное и «дыхания под водой». Для Хиллмана это представляло Юнга в его лучшем проявлении — как человека, который покидает мир дня и совершает некию или нисхождение. Великая фигура, по мнению Хиллмана, — это антигерой, который позволяет дракону поглотить себя и растворяется в бессознательном. Хиллман и Шамдасани написали совместное исследование «Красной книги», в котором видна сильная идеализация «столкновения Юнга с бессознательным» (Hillman and Shamdasani 2013). Однако в некоторой степени их акцент смещён. На волне интереса, вызванного «Красной книгой», её сторонники забыли, что Юнг денонсировал эту работу как принадлежащую к его «эстетизирующему» периоду: «Я вовремя отказался от этой эстетизирующей тенденции в пользу тщательного процесса понимания» (Jung 1963, p. 213). Этот аспект опыта Юнга не фигурирует в культе «Красной книги», поскольку продвигающие его больше заинтересованы в эстетике, чем в понимании.

Под «эстетизацией» Юнг подразумевал, что образы бессознательного воспринимаются как произведения искусства, а не как аспекты психики, требующие от сознания уравновешивающего и стабилизирующего отклика. Если мы будем позволять себе прихоть относиться к бессознательному как к источнику искусства, мы можем забыть, что оно является источником жизни. Содержаниями психики нельзя просто эстетически восхищаться, их необходимо интегрировать на пользу целостности:
Если бы я воспринимал эти фантазии бессознательного как искусство, они не вызывали бы у меня большей убедительности, чем визуальное восприятие, как если бы я смотрел кинофильм. Я не чувствовал бы по отношению к ним никаких моральных обязательств. Тогда анима могла бы легко соблазнить меня, заставив поверить, что я — непризнанный художник.
(Jung 1963, p. 212)

В наши дни модно утверждать, что у Юнга была фобия в отношении искусства, а рисунки и иллюстрации в «Красной книге» являются произведениями искусства. Но это популистское мнение упускает суть. Юнг делает акцент на «моральном обязательстве», которое мы должны чувствовать по отношению к продукции бессознательного, что наводит меня на мысль, что современный культ «Красной книги» он счёл бы крайне отвратительным. В этом контексте он говорит:
В конечном счёте решающим фактором всегда является сознание, которое способно понять проявления бессознательного и занять по отношению к ним определённую позицию.
(ibid., p. 212)

Недостаточно просто путешествовать по подземному миру как турист, восхищаясь странными архетипическими фигурами и их волшебными обителями. Хиллман хочет превратить книгу в диснеевскую страну чудесных фантазий, но Юнг решительно выступил бы против этого. Для Юнга тенденция к эстетизации — признак декаданса, совсем не то, что следует поощрять. Она превращает нас в пассивных зрителей, а психику — в статичные произведения воображения. Весь смысл психологической жизни заключается в активном взаимодействии сознания и бессознательного, и, если бы Юнг посчитал, что эстетика берёт верх, он бы пресёк это как недопустимое. Именно поэтому он прекратил работу над «Красной книгой», именно поэтому она осталась незавершенной. Он прозрел, а обожатели «Красной книги» — нет.

В книге «Воспоминания, сновидения, размышления» Юнг связывает «Красную книгу» с очарованностью анимой и соотносит её с политеизмом, персонификацией, эстетизмом и антигероической позицией. Для Юнга это переходные позиции, которые необходимо преодолеть. Для Хиллмана же это не переходные, а конечные позиции. Таким образом, создаётся впечатление, что Хиллман возвращается к более раннему этапу мысли Юнга и называет его новым. Чрезмерно часто используемый термин «постюнгианский» не может означать просто «следующий за Юнгом» в хронологическом смысле. Чтобы иметь какой-либо смысл, он должен означать «выходящий за пределы Юнга». Но отказ от большинства зрелых идей Юнга не может представлять собой прогресс его мысли, а возвращение к его довоенным интересам и эстетизирующей тенденции не может представлять собой «постюнгианскую» позицию.