Дэвид Тэйси | Джеймс Хиллман: крах психолога. Часть вторая: проблема Пуэра.

Джеймс Хиллман: крах психолога
Часть вторая: проблема Пуэра

Дэвид Тэйси, Мельбурн, Австралия
Journal of Analytical Psychology, 2014, 59, 486–502

Перевод на русский язык: Александр Пилипюк, Москва, Россия, 2026 год.

Прекрасный образ «вечного юноши» — это, увы, всего лишь иллюзия. В действительности он — паразит, живущий за счёт матери, плод её воображения, который существует лишь тогда, когда укореняется в материнском теле.
Jung (1912/1952, para. 393)

Хиллман против фон Франц

Юнг рассматривал состояние Пуэра как явление, часто встречающееся у молодых людей, из которого нужно вырасти, чтобы достичь зрелости. Бунтарь Хиллман высмеивал эту идею и использовал термин «фальсификация» (1997) для обозначения процесса созревания. Подобно Питеру Пэну из романа Дж. М. Барри, он как будто говорил: «Не взрослейте. Это ловушка». Он видел в Пуэре альтернативу нормальному развитию — вечное детство, которое позволило бы избежать бесплодной «нормальности» и дало бы возможность оставаться ближе к воображению. Однако привязанность к детскому состоянию не приветствуется в большинстве психологических теорий, как и в большинстве религий. В иудео-христианской традиции принято считать, что человечество претерпевает грехопадение: путь развития — духовного, религиозного или психологического — предполагает потерю невинности и отделение от рая.

Теория Хиллмана - это «опасный метод» для тех, кто легко соблазнился миром бессознательного, поверив, что в эго нет необходимости. Его психология формируется не этикой интеграции, но Пуэром, который находит мир взрослых скучным и предпочитает обитать в стране чудес бессознательного. Но пропаганда Пуэра в качестве психологического стиля никогда не принесёт вечное детство, но лишь вечную пуэрильность.

Хиллман признавал, что был «одержим» «мифической структурой» Пуэра (Russell 2013, p. 592). Всё, что он писал, было попыткой продвигать психологию Пуэра и защищать свой стиль. Это привело его к конфликту с юнгианской мыслью в общем и с Марией-Луизой фон Франц, в частности. Его противостояние с фон Франц началось ещё в 1959 году и по-прежнему остро ощущалось Хиллманом в 2010 году, спустя 50 лет, во время его семинара о Пуэре в Институте Пасифика в Калифорнии.

В работе «Вечный Юноша. Puer Aeternus» фон Франц определяет «проблему Пуэра» как бессознательный материнский комплекс (1970). По мнению Юнга, Пуэр живёт «условную» жизнь (1934, para. 336). Он не способен брать на себя обязательства, не может разрешать конфликты с окружающими, поскольку отчаянно стремится всё глубже погружаться в мир фантазий и воображения, который для Пуэра является единственной истинной реальностью. Всё остальное — отбросы, и именно поэтому Пуэр готов нападать на социальные авторитеты, которые для него не являются реальными и не заслуживают уважения. Мать, или её представитель — материнская Анима, затягивает мужчину в глубины и не позволяет ему выйти в жизнь. По мнению фон Франц, может возникнуть иной тип Анимы, но сначала эго должно действовать решительно, сопротивляться материнскому тяготению в глубины и твёрдо встать на позицию серьёзного отношения к миру. Она постоянно утверждает, что это не вопрос выбора; это психобиологическая необходимость, но для её реализации нужно сделать соответствующий выбор.

Фон Франц выступает в защиту упорного труда, социальной адаптации и укрепления маскулинности как необходимых элементов в «исцелении» Пуэра. По её мнению, творческий аспект Анимы зависит от того, сможет ли эго осуществить эту трансформацию. Если эго захвачено или ограничено, например, принятием антигероической «философии», в которой эго рассматривается как иллюзорное, трансформация Анимы невозможна, и она остаётся подчинённой матери. Но для Хиллмана, который пересёк весь мир, чтобы стать студентом Института Юнга и найти иной способ существования, это казалось капитуляцией перед нормальностью. Для него это было невыносимо, и он в течение полувека будет вести психологическую войну.

Работа фон Франц о Пуэре основывалась на серии лекций, прочитанных в Институте Юнга в Цюрихе. Она читала их в зимнем семестре 1959–60 годов, где Хиллман присутствовал как студент последнего года обучения. Однако её книга была опубликована лишь в 1970 году, причём издал её сам Хиллман, возглавив в том году издательство «Spring Publications». Хиллман очень ждал публикации текста — не потому, что хотел его продвигать, а потому, что хотел его разгромить. Его потряс подход фон Франц к Пуэру, поскольку к тому времени, мы можем с полным основанием предположить, он осознал, что сам живёт в рамках этой «мифической структуры».

Но фон Франц не говорила ничего, что нельзя было бы найти в работе Юнга «Материнский комплекс у сына» (1939/1954). Хиллман приступил к работе, чтобы показать, что Пуэр не находится под влиянием материнского комплекса, и утверждал, что Пуэра лучше всего рассматривать в связи с архетипом Сенекса или отца. Его первой опубликованной работой в этом направлении стал доклад «Сенекс и Пуэр», прочитанный на конференции в клубе Эранос (1967b). Затем последовали ещё две статьи о senex-et-puer в журнале «Spring» (1970a, 1975a), за которыми последовал его яростный выкрик в сторону фон Франц, Х. Г. Бейнса, Эриха Ноймана и всех представителей классического юнгианства в статье «Великая Мать, её сын, её герой и пуэр» (1973).

Хиллман признался своему биографу, что работа по переосмыслению взаимоотношений Пуэра и Сенекса была своего рода «самооправданием». Этот проект, по его словам, «был моим противостоянием с авторитетными юнгианцами, замаскированным и возведённым на уровень архетипической теории» (Russell 2013, p. 592). Не знаю, насколько он был «замаскирован»! Мне это всегда казалось откровенной попыткой самоутверждения перед лицом юнгианской критики. Но я не понимаю, как Пуэр может быть отделён от матери посредством интеллектуальной реконфигурации. Если эти фигуры архетипически связаны, почему интеллектуальные уловки должны их разделить? Хиллман хотел, чтобы юнгианцы «перестали говорить о проблеме пуэра» (ibid., 2013, p. 591) и сосредоточились на его позитивных аспектах. Он восклицал: «Идея „материнского комплекса“ по-прежнему доминирует в анализе молодых мужчин» (Hillman 1973, p. 75). Он утверждал, что возрождение Пуэра в современности является духовным феноменом, который юнгианцы ошибочно патологизируют как комплекс (ibid., 1973, p. 92). Он протестовал:
Осуждение Пуэра уничтожало духовную возможность в молодых мужчинах и в духе культуры. Это означало, что мы наносили удар по собственному творческому потенциалу.
(Hillman 1983b, p. 146)

Мне показалось странным, что Хиллман, который ругал «духовность» и никогда не употреблял этот термин в позитивном смысле (Hillman 1976), прибегал к духовной аргументации в защиту Пуэра. Создавалось впечатление, что он мог менять своё мнение в зависимости от обстоятельств. Поклонники Хиллмана утверждают, что это признак его Гермесовой природы — бога, который игрив, непредсказуем и способен менять облик. Но у них есть привычка возвышать любую глупость, наклеивая на неё архетипический ярлык, и таким образом превращать ошибку в бога. Для меня отрыв Пуэра от матери и привязка к отцу было интеллектуальной уловкой в корыстных целях.

С середины до конца 1970-х годов меня озадачивали противоречия между фон Франц и Хиллманом, поскольку в то время я работал над докторской диссертацией на эту тему. Позже эта диссертация была опубликована в виде книги, в которой я применял к понятию Пуэра подход Юнга, а не Хиллмана (Tacey 1988). Я написал об этом Хиллману, и он ответил, что слишком занят, чтобы отвечать чужим студентам. В 1979 году я написал фон Франц, спросив её мнение о позиции Хиллмана. Она ответила длинным письмом, в котором говорила, что Хиллман занят личным крестовым походом, но что он «слишком сильно протестует» (von Franz 1979). Она процитировала «Гамлета», чтобы показать, что настойчивость Хиллмана в отстаивании противоположной точки зрения, по-видимому, подтверждает правоту её аргументов. Она отвергла его точку зрения как необоснованную и заявила, что Юнг заслуживает большего доверия. Однако она добавила, в более легком тоне, что «Хиллман — прекрасный пример пуэра, а пуэр — соль земли». Она поощряла меня работать с ним в Соединенных Штатах и считала, что он станет хорошим научным руководителем. Мне, к сожалению, приходится признать, что, когда я встретился с Хиллманом в Далласе, он не ответил взаимностью на комплименты фон Франц.

Нарциссическая ярость

Если, как сообщает Рассел, Хиллман большую часть своей жизни ненавидел мать и пытался уйти от её требований, можно предположить, что его бурная реакция на лекции фон Франц имела личные корни. Образ Пуэра с материнским комплексом, кажется, буквально выпрыгивает из жизни и трудов Хиллмана и требует нашего внимания. Хотя его биограф даёт исчерпывающее описание требовательной матери Хиллмана, он не исследует её влияние на психологические идеи или предпочтения самого Хиллмана. Учитывая, что Рассел назвал свою книгу «Жизнь и идеи Джеймса Хиллмана», это вызывает разочарование; но, возможно, биограф получил строгие указания не анализировать самого аналитика.

Тем не менее, Рассел, по крайней мере, признаёт, что стремление Хиллмана к славе и признанию было привито ему его еврейской матерью Мадлен. Он был её «золотым мальчиком», и «именно он отражал её мир, её амбиции и желания. Они были любимчиками друг друга» (Russell 2013, p. 23). Его мать была дочерью известного и неоднозначного американского раввина, и Хиллман рассказал своему биографу: «Она хотела, чтобы я стал великим, как её отец» (ibid., p. 25). Рассел утверждает, что мать Хиллмана настаивала на том, чтобы он «произвёл фурор» и занял видное место в мире. Хиллман вспоминал свою мать как «очень властную фигуру, богато одарённую и весьма сложную. Когда она ругала, её ноздри раздувались» (ibid., p. 23). Она «хотела, чтобы он стал важной и знаменитой личностью», и это оказывало устрашающее воздействие на сына, который беспокоился, что не оправдает её ожиданий. Её требования казались ему бременем. В 11 лет он записал в дневнике: «Я ненавижу мать больше, чем когда-либо» (ibid., p. 24). Он пытался отгородиться от неё и замкнуться в себе. Он начал намеренно отставать в учёбе из-за страха, что его «засосут» её фантазии о том, каким она хотела бы его видеть. Большую часть своего детства он провёл в состоянии интроверсии, «отгораживаясь от матери» (ibid., p. 25).

Несмотря на то, что Хиллман был обременён фантазиями матери об успехе, он преодолел свою детскую упрямость и начал проявлять свои таланты. Очевидно, за его сопротивлением скрывался сын, который очень хотел сиять в соответствии с желаниями матери. По словам Морриса Филипсона, его мать «с самого его детства хотела, чтобы он стал кем-то». Это было «не то же самое, что радостное ожидание, а скорее требование» (ibid., p. 24). Хиллман изо всех сил старался не разочаровать мать. Живя за границей — в Париже, Ирландии или Швейцарии, — Хиллман часто писал домой и сообщал матери о своих успехах. Отец исчез бесследно и рано, в то время как мать на протяжении всей его жизни оставалась постоянной спутницей. По словам Хиллмана, он «не был близок» с отцом, которого описывал словами «чистый лист» (ibid., p. 24).

Мне кажется странным, что даже в пожилом возрасте Хиллман утверждал, будто не попал под влияние своей матери. Он говорил:
Она хотела, чтобы я стал великим… но я всю жизнь сдерживал свой полный потенциал. У меня не было личных амбиций в этом плане; это любопытно. Как будто я не хочу этого делать именно потому, что этого хочет моя мать. Я не пытался подняться по лестнице академического успеха. Я никогда не выдвигаю себя на первый план… Я не хвастаюсь.
(ibid., p. 24)

Его отрицание своих очевидных амбиций кажется почти невероятным. Оно показывает, до какой степени Хиллман подавлял в себе осознание влияния своей матери. Всё его творчество можно рассматривать как свидетельство о матери, которая часто представала в обличии «Анимы». В то время как типичная юнгианская Анима ведёт мужчину к поиску родственной души и, таким образом, прочь от матери, фигура души у Хиллмана ведёт обратно к матери, ко всё большему погружению в бессознательное. Он был любимчиком матери от начала до конца. Пуэр не способен удержать противоположности вместе, не может объединить маскулинное и феминное, и именно поэтому их противостояние разорвали его внутренне на части.

Пожалуй, для психолога нет ничего более унизительного, чем когда его или её великую идею списывают на проявление какого-то комплекса. Если этот комплекс остаётся бессознательным, то типичными реакциями будут отрицание, ярость и гнев. В 2010 году на публичном семинаре о Пуэре Хиллман рассказал, что во время обучения в Цюрихе он «почувствовал себя оскорблённым» фон Франц и:
Это стало началом моей борьбы с юнгианской традицией. Я безропотно принял юнгианское представление о том, что Пуэр означает материнский комплекс, слабость, прихоть, эстетизм, оторванность от реальности, отлётность, донжуанство… около 15 негативных слов, используемых в отношении puer aeternus. Прожив свою жизнь, или часть своей жизни, в рамках этой мифической структуры, мне показалось, что ею злоупотребляют. Это действительно задело меня, разозлило.
(ibid., p. 591)

На этом семинаре он рассказал, что со времён лекций фон Франц «моя задачей стало освобождение Пуэра от матери» (ibid., p. 591). Он представил это как некое откровение, но внимательные читатели, должно быть, понимали, что на протяжении всего последнего полувека он и вёл борьбу за освобождение Пуэра от матери. Но верил ли он, что Пуэра можно оторвать от матери с помощью рационализации? Классические юнгианцы считали, что нет, но Хиллман вёл одиночную войну. В 1970-е годы весь тираж книги фон Франц был распродан, но Хиллман отказался переиздать её. Как директор издательства «Spring», он имел право последнего слова в отношении списка публикаций, и её классическое произведение было исключено из списка, несмотря на письма со всего мира с просьбой о переиздании. Впоследствии эта работа вышла во втором и третьем изданиях у других североамериканских издателей (1981/2000). Америке необходимо знать правду о Пуэре, поскольку это, как утверждала фон Франц (1970), характерная американская проблема.

Пуэр открывает для себя мир

В те годы, что я провёл с Хиллманом — с 1982 по 1984 год, — я начал замечать изменения в его личности и трудах. Хотя он до последнего вздоха утверждал, что Мария-Луиза фон Франц неправа и её взгляды ошибочны, я стал замечать отход от его философии «погружения в бессознательное», которая занимала его, по крайней мере, с 1950-х годов, если не всю жизнь. Словно пробудившись ото сна, он начал смотреть на внешний мир с новым интересом и в новом свете. Он опубликовал «Anima Mundi: Возвращение души в мир» (1982) — манифест, в котором он внезапно «открыл» для себя мир и объявил, что тот требует от нас заботы и внимания. Этот этап своей карьеры он назвал «психологией экстраверсии». Он едва ли подготовил своих читателей к такому развороту в позиции, поскольку вплоть до конца 1970-х годов, и особенно в книге «Сновидение и подземный мир» (1979), он призывал их отвернуться от дневного мира и всё дальше углубляться в подземный мир:
Мы должны разорвать связь с дневным миром… Мы должны перейти мост [в подземный мир] и позволить ему рухнуть позади нас, а если он не рухнет, то пусть сгорит…
(ibid., p. 13)
Глубинная психология — это всё более глубокое погружение, мост, ведущий вниз.
(ibid., p. 6)

Раньше я воспринимал это как наставление о том, «что мы должны делать», а теперь он отходил от этой философии и отстаивал противоположную позицию. Я спросил Хиллмана о его смене курса, и он обвинил «юнгианцев» в том, что они так долго удерживали его в сфере бессознательного и направляли его внимание на внутренний мир, а не на внешний.

Меня это поразило, ведь любому было очевидно, что сам Хиллман проповедовал внутренний мир как образ жизни. Именно тогда я начал подозревать, что происходит «индивидуация Пуэра», но происходит она вопреки его воле. Он не осознавал этой внутренней перемены — того, что выталкивало его из лона бессознательного в мир, — и, как и во всех случаях, связанных с бессознательным, «причина» этой перемены была возложена через проекцию на других. Виноваты были «юнгианцы» и институционализация внутреннего мира, против которой он начал выступать с той же настойчивостью, что и в споре с фон Франц. В своём манифесте «Anima Mundi», а также в других публичных выступлениях и статьях того времени он утверждал, что юнгианцы считают: в мире не существует психики, если только люди не «поместили» её туда посредством проекции. Только он один прорвался сквозь туман проекции, распознав психику в вещах, природе, городах, зданиях, ландшафтах. Он обвинял Юнга в одержимости внутренним миром и редуцировании мира до человеческой психики. Он утверждал, что его работа о «душе мира» была «далека от Юнга и Фрейда, от их девятнадцатого века с его увлечением наукой и вытекающей из этого романтической озабоченностью субъективной душой, которая, по их мнению, локализована в отдельных личностях» (Hillman 1983b, p. 145).

Однако Юнг уже исследовал концепцию anima mundi в своих трудах по алхимии, гностицизму и религии. Она оказалась не столь «новой», как представлял себе Хиллман, но он воспользовался этой претензией к Юнгу, чтобы набрать очки в споре с ним. На лекции в Далласе, которую я посетил, Хиллман сказал: «Для Юнга [обводя обеими руками свой череп, чтобы проиллюстрировать ощущение заточения] психика находится внутри, тогда как для нашей постюнгианской архетипической школы психика скорее находится снаружи, в мире. Нам не интересно быть запертыми внутри головы или отрезанными от мира»ᴵ.

Несмотря на то, что Хиллман характеризовал Юнга как человека, не интересующегося anima mundi, Юнг занимался вопросом присутствия психики в мире задолго до Хиллмана. Как Хиллман интерпретировал теорию синхроничности Юнга? Как он относился к интересу Юнга к физике и его сотрудничеству с Вольфгангом Паули? Как Хиллман оценивал основополагающую работу Юнга «Душа и Земля» (1927/1931) и его статью «Сложности американской психологии» (1930), в которой Юнг утверждает, что на американцев европейского происхождения оказывает глубокое влияние психическая структура американских индейцев и душа земли под их ногами? Всё это было творческим, новаторским осмыслением anima mundi. Всё это выводило психику за пределы клиники. Юнг говорил: «Если мы хотим понять психику, мы должны включить в неё весь мир» (1936/1954, para. 114). Тем не менее Хиллман утверждал, что Юнг и его традиция «поместили психику внутрь кожи» (Hillman & Ventura 1993, p. 3). Он упорно придерживался этого обмана и провозгласил «возвращение» «anima mundi», словно лично привёз её в город. Его последователи, которые не читали Юнга внимательно, если вообще читали, сочли это ещё одним доказательством гениальности Хиллмана. Более того, они по-прежнему утверждают, что именно Хиллману принадлежит заслуга возвращения «мира» в глубинную психологию.

К концу 1980-х годов Хиллман перешёл от десятилетий затяжной интроверсии к этапу, на котором он стремился стать общественной фигурой и активистом. Он пошёл против самой терапии и написал статью «Пожелтение работы» (Hillman 1991). Она основывалась на докладе, прочитанном в Париже в 1989 году, который был посвящён его уходу из клиники, что удачно совпало с выходом на пенсию. Он заявил, что откажется от «привычки психологизировать, сводя всё ко внутреннему», и установит контакт с миром, работая с группами, а также занимаясь «публичными выступлениями, преподаванием, издательской деятельностью и писательством» (op. cit., p. 95). Он писал, что устал от жизни в подземном мире и
отражения мира в зеркале психологии, от редуцирования политических конфликтов до проекций тени, эксплуатации земли до телесных проблем, а разрушения природы до подавления нашей внутренней бессознательной дикости. Мы предписываем больше феминного, больше анимы, больше лунного сознания. Мы волшебным образом верим, что самотрансформация просачивается в мир.
(Hillman 1991, pp. 92-93)

В этом приступе истерики он провозгласил конец глубинной психологии, призвав к «прекращению анализа, игнорирующего мир» (ibid., p. 95). Но, обратите внимание, что «феминное» и «анима» теперь рассматриваются в амбивалентном свете, как синонимы заточения в психике. Начался разворот от феминного к маскулинной тени Пуэра, или, как сказал бы Барри, Крюк настигает Пэна.

Очевидно, что то, что Хиллман называл «Юнгом», было его собственной проекцией. Он выставлял Юнга в качестве «чучела», чтобы выплеснуть свою злобу по поводу того, каким тот был на самом деле. Вскоре после этого он опубликовал работы «От зеркала к окну: исцеление психоанализа от его нарциссизма» (1989) и «У нас уже сто лет психотерапии, а мир становится всё хуже» (1993) — взрывной и непрофессиональный выпад, в котором он осуждал юнгианскую терапию как аполитичную и социально безответственную. Хиллман наносил сильные удары, поскольку что-то противоположно направленное нарастало всё сильнее. «Индивидуация» действительно происходила, хотя он и продолжал осуждать этот термин, но когда она происходит бессознательно, результаты могут быть неудачными, даже уродливыми.

__________

I. Хиллман, в публичной лекции на тему «Anima Mundi», прочитанной в Далласском институте гуманитарных наук и культуры 20 февраля 1983 года.

Сальто Пуэра назад

Подчёркнутая маскулинность вызывает подозрения. Где-то в глубине души мы понимаем, что это, должно быть, реакция на феминные склонности.
(Hillman 1973, p. 105)

В своей книге «Вечный Юноша. Puer Aeternus» фон Франц утверждает, что мужчина, поражённый состояниями Пуэра, должен войти в мир, уважать его как реальность и приспосабливаться к нему — и для этого ему необходимо развивать свою маскулинность. Это стало очередным резким поворотом в карьере Хиллмана. Из человека, всю жизнь отстаивавшего феминное и призывавшего мужчин становиться более чувствительными и рефлексивными, принимать постпатриархальный, постгероический дух, он превратился в поборника традиционной маскулинности. Книга, которую Хиллман подготовил в соавторстве с Блаем и Мидом, лидерами «мифопоэтического мужского движения», стала отображением поворота в сторону сильной маскулинности (Hillman et al. 1992). Эта книга представляет собой руководство о том, как вступить в контакт и пробудить «дикость» в мужчинах. В своей прежней ипостаси Хиллман заявлял, что «подчёркнутая маскулинность вызывает подозрение», но к 1990-м годам всякое подозрение исчезло: он пропагандировал подчёркнутую маскулинность как своего рода терапию для мужчин в сфере бизнеса, промышленности и массовой культуры.

При внимательном рассмотрении противоречия в карьере Хиллмана выглядят поразительными. Речь идёт не о парадоксе, который является цивилизующей силой, а о вопиющих противоречиях. В книге «Миф анализа» (1972) он утверждал, что нам следует заменить патриархальное устремление к «лучшему» миру более «феминным» устремлением к душе, внутреннему миру и глубине. Он завершил эту книгу следующим утверждением: «Анализ не сможет привести к исцелению, пока он остаётся маскулинным в психологии. Конец анализа совпадает с принятием феминности» (Hillman 1972, p. 292). Однако в книге «Виды власти. Руководство по её разумному использованию» (1995), написанной в жанре популярной психологии для делового сообщества, Хиллман имел смелость упрекнуть американских бизнес-лидеров в «бессилии», несмотря на то что они обладали «самыми смелыми и неординарными умами» в мире. Он спросил: «Куда делась власть?» (ibid., p. 13). Человек, заявивший, что герой должен быть поглощён бессознательным, упрекал лидеров промышленности за то, что они пребывали в состоянии бессилия. Пуэр отдаёт свою силу материнскому комплексу, — сказала бы фон Франц. Теперь, в пожилом возрасте, он ощущал эту психодинамическую ослабленность в мире, но, по-видимому, не в себе самом. Она проецировалась как «глобальная» проблема. Именно это делало Хиллмана опасной фигурой в тот момент. Обращаясь к деловым кругам Америки через этот комплекс, призывая их восполнить свою энергию и требуя «восстановления чувства силы в американском обществе» (ibid., p. 13), он звучал как Рональд Рейган или Джордж У. Буш. Неужели он собирался стать «терапевтом» Республиканской партии? Неужели Крюк, жаждущий власти пират открытого моря, поглотил Питера Пэна? Что бы ни произошло, это был уже не тот Хиллман, которого мы знали.

Однако этот поворот событий фон Франц предсказывала. Она утверждала, что, хотя «Пуэр слаб и покладист», бессознательно формируется теневая сторона, которую она называет «жестокой и безрассудной» (von Franz 1981, p. 47). Мамин «хороший мальчик», который большую часть своей жизни отказывается проявлять свою маскулинность, «внезапно сменяется холодной тенью гангстера, лишенной каких-либо связей с человечностью». Фон Франц продолжает: «Сначала не хватало независимости или мужской агрессивности, а впоследствии их стало слишком много в негативной, бесчеловечной и оторванной от реальности форме. Это типично для pueri aeterni» (ibid., p. 47).

Неудивительно, что Хиллман презирал её лекции, ведь в них отражалась его собственная судьба, представленная в неприглядном свете. Фон Франц могла предсказать это сальто назад, разворот в психологической ориентации и прорыв яростной маскулинности, чего едва ли кто-либо ещё мог ожидать.

Естественно, новый Хиллман вызвал гнев феминисток и в то время на конференциях случались неприятные сцены. Юнгианцы отстранились и перестали обращать внимание на происходящее в мире Хиллмана. Их слишком часто оскорбляли, и они отдалились. Было вполне ожидаемо, что Хиллман станет искать союза с «мифопоэтическим» силачом Робертом Блайем. Блай, наблюдая, как мужчины «размягчаются» под влиянием феминного и открытости к феминизму, призывает мужчин закалиться, погрузившись в «мужской дух», чтобы пробудить в себе «Волосатого Дикаря». Таково было евангелие, изложенное в бестселлере Блая «Железный Джон» (1990). У феминисток уже был свой звёздный час и теперь мужчины должны были ответить, укрепив свои психологические мускулы. По словам Блая, «то, чего на самом деле хотят мужчины», — это воссоединиться со своими отцами и пройти инициацию в мир отца.

Блай пытается изложить свой манифест так, чтобы не сложилось впечатление, будто это ответ феминизму, и в книге «Железный Джон» он предпринимает несколько защитных маневров. Но феминистки почувствовали неладное, и, несмотря на игру слов, которой так увлекался Хиллман, ничто из этого не выглядит убедительно: это явно реакционное движение. Блай утверждал, что современный мужчина «феминизировался» под давлением общества, но мужчины «не счастливы», потому что утратили опору в мужском духе. Феминистки ответили, на мой взгляд, совершенно справедливо, что женщины веками несли в себе боль патриархальных предрассудков и злоупотреблений, и пришло время разделить эту ношу. «Счастье» мужчин не должно быть главным соображением во времена, когда мужчинам предстоит деконструировать патриархат и его переплетённую сеть властных отношений и мужских привилегий. И вот, в эту ситуацию вступает Хиллман — «терапевт» мужчин, которые пострадали, были ущемлены или оказались в уязвимом положении в результате феминистской революции.

«Терапия» по Хиллману состояла в том, чтобы побудить мужчин найти новые способы проявить старомодный героизм, и это, наряду с его новым интересом к социальным реформам, привело его к тому, что он призвал мужчин, присоединившихся к движению, выразить свой гнев по поводу ухудшения состояния окружающей среды, отравления продуктов питания пестицидами, ползучей уродливости архитектуры и городского дизайна. Он просил каждого мужчину сесть и составить список из десяти вещей, которые беспокоили его больше всего, а также присоединиться к группам или создать их, чтобы продемонстрировать свой гнев и своё требование перемен. В прошлом Хиллман убил героя и критически отзывался об активизме, который он рассматривал как попытку убить то, что называл «каким-то скользким драконом общественного зла» (Hillman 1973, p. 87). «Сотрясающие землю, меняющие мир и занимающиеся городским планированием», пытаются «материализовать духовные действия в каком-то аспекте конкретной реальности». Он говорил, что «материнский комплекс — это настолько распространенный невроз, дух настолько погружён в тело материи», что мужчины пытаются противостоять этому погружению и «извиваются, пытаясь вырваться на свободу», что отвергается как героические выходки, ставшие в наше время анахронизмом (op. cit., p. 81). Теперь, в своём новом обличии, Хиллман переворачивает эти ценности. Он зол и призывает других мужчин мобилизовать свой гнев. В 1984 году его пригласили выступить на конференции, посвящённой миру во всём мире, а он говорил о любви к войне (Hillman 1987).

Беспорядок в постиндустриальную эпоху

Последователи Хиллмана, как правило, объясняли его поворот в сторону гневной маскулинности дезориентацией, вызванной распадом его второго брака. Но мне это показалось поверхностным и упрощённым. Происходило нечто гораздо более глубокое, что Юнг называл энантиодромией, то есть «движением в противоположном направлении». Похоже, в психике Хиллмана отсутствовал упорядочивающий принцип, и он был подвержен резким колебаниям. Естественно, упорядочивающего принципа не было, ведь Самость была уже давным-давно изгнана! Во время написания этого эссе я наткнулся на отрывок из работы аналитика Сильвии Бринтон Перера, который привлёк моё внимание. Перера пишет о борьбе одного из своих клиентов, но в этом есть отголосок жизни и творчества Хиллмана: «Я указала на его неспособность удерживать противоположности, которые по-прежнему проявлялись в его психике, поскольку ранняя материнская анима не была адекватным сосудом его целостности» (Perera 2013, p. 145).

Хаос и неразбериха в карьере Хиллмана указывают на нечто большее, чем просто распад брака или личные проблемы. Они свидетельствуют о сложности «выйти за рамки» Юнга для создания жизнеспособной психологии, а также о сложности жизни мужчины в постпатриархальном мире. Когда просвещённый мужчина решает выступить против патриархата, критикуя маскулинность и отстаивая феминное, он, безусловно, идёт в ногу со временем, но при этом идёт вразрез с ходом своего психологического развития. Нам нужно лучше понимать, как воспитывать мальчиков, чтобы они стали мужчинами в эту постпатриархальную эпоху. Мужчины могут говорить правильные вещи и оставаться на связи с феминным духом в обществе, в то время как внутри них нарастает протест грандиозных масштабов, угрожающий вырваться наружу в любой момент. Это тема «Бойцовского клуба» и динамика, лежащая в основе увеличения числа мужских банд, подростковой преступности и насилия в спортивной культуре. В 1960-х годах Хиллман интересно написал в защиту современного мужчины:
Сможет ли поколение, которому предстоит совершить переход в новое тысячелетие, приспособиться к социологическим и биологическим нормам, унаследованным от другой эпохи и утратившим свою изначальную ценность? Рассматривая «проблему пуэра», особенно важно помнить: если психическая энергия не может течь по привычным внешним каналам традиции, она уходит внутрь и активирует бессознательное. Бессознательное как «мать» создаёт впечатление, будто все сомнения и сложности в адаптация молодого человека являются проявлением его личного материнского комплекса.
(Hillman 1967b, p. 10-11)

Хорошая, но неубедительная попытка. Здесь мы снова сталкиваемся с самооправданием посредством интеллектуальных аргументов. Хотя и верно, что «нормы» маскулинности больше не действуют, а её традиционные формы переживают кризис, это не оправдывает резкого перехода к отождествлению с феминным и впадения в материнский комплекс. В другом эссе Хиллман писал:
Когда отец отсутствует, мы охотнее бросаемся в объятия матери. И действительно, отец отсутствует; Бог мёртв. Отсутствующий отец — это не ваш или мой личный отец. Это отсутствующий отец нашей культуры, жизнедеятельный сенекс, который даёт не хлеб насущный, а дух через смысл и порядок.
(Hillman 1973, p. 83)

Аргументация безупречна, а лиризм очарователен. Хиллман — блестящий толкователь того, что значит жить «после» смерти Бога и утраты традиции. Однако его ахиллесова пята — отсутствие перспективы развития. Хиллман может показать нам архетипические сдвиги в культуре, но не может показать, как с ними справляться или как жить так, чтобы были удовлетворены потребности в развитии маскулинного сознания.

Разгневанные старики и подавленное развитие

Хотя дух нашего времени - феминный, мужчинам по-прежнему приходится иметь дело с маскулинным, который должен быть призван, чтобы противостоять инерции бессознательного. «Красная книга» Юнга содержит инсайт, указывающий на проблему карьеры Хиллмана: «Помимо духа нашего времени действует ещё один дух, а именно тот, что правит глубинами всего современного» (2009, p. 229). Хиллман был настроен на дух своего времени, но не на дух глубин, который имеет приоритет над «всем современным». В его случае этим утраченным духом был импульс развития. Он отверг как ошибочный подход развития лондонской школы Фордхэма. Отверг как анахроничную интерпретацию развития Пуэра цюрихской традиции. Но именно этот сокрытый и презираемый дух и разрушил его психологическую систему.

Хиллман большую часть своей жизни чувствовал себя «безотцовщиной», несмотря на то что написал множество работ, посвящённых теме отца — возможно, в попытке активизировать эту недостающую фигуру. В 1953 году, будучи студентом, он написал своему отцу, Джулиану Хиллману: «Я не знаю, почему ты обвиняешь меня в жестокости, эгоизме, безумии, невоспитанности, в прохождении психоанализа, в антисоциальности, бессердечности и т.д., и т.п. Я остаюсь совершенно растерянным, когда пытаюсь общаться с тобой, ведь ты не даёшь мне ни малейшего шанса» (Russell 2013, p. 380). В этой наивной биографии приводятся подобные факты, но не даётся их интерпретация. Отсутствие связи между Хиллманом и его отцом ощущается на протяжении всей его жизни и творчества, и неудивительно, что он стал терапевтом мужского движения, состоящего из «неинициированных» мужчин, которые испытывали боль от отсутствия близких отношений со своими отцами. В типично интеллектуализированной манере Хиллман решительно заявлял, что «отсутствующий отец — это не ваш или мой личный отец», но отсутствующий отец был чем-то большим, чем архетипическая идея: это была реальная пустота в его личном опыте.

Его личный анализ у К. А. Майера, одного из соратников Юнга и основоположников аналитической психологии, явно не способствовал налаживанию его отношений с отцом. У Майера был тайный роман с женой Хиллмана, Кейт, которая была пациенткой Майера в Цюрихе. Майер пытался представить этот роман как «джентльменское соглашение» и частое явление среди аналитиков в то время (ibid., p. 628). Это опустошило Хиллмана, которому с трудом удавалось относиться к этому разумно и который испытывал к Майеру лишь ярость. Ему приходилось сдерживать себя, чтобы не прибегнуть к насилию по отношению к тому, кто нарушил профессиональные табу, за что сам Хиллман стал главным козлом отпущения. Чувство предательства и недоверия к своему аналитику подтолкнули его к написанию эссе «Предательство» — одного из самых трогательных и сильных вкладов в эту область (Hillman 1964). Хиллман называл «Предательство» «основополагающей работой по архетипической психологии», но я бы добавил, что это — основная рана архетипической психологии. Можно утверждать, что именно отцовская рана помешала Хиллману прийти к жизнеспособной модели психологического развития. Ведь «когда отец отсутствует, мы охотнее бросаемся в объятия матери».

Нельзя объяснить потребности развития лишь теорией архетипов и духом времени. На заднем плане всегда скрываются личные факторы, которые могут оставаться незаметными, поскольку перекликаются с архетипическими констелляциями. Причина, по которой Хиллман и Блай, которым в разгар мужского движения было за шестьдесят и за семьдесят, пытались пробудить героические энергии в других мужчинах, заключалась в том, что в их собственной жизни чего-то не хватало. Эта чувствительная пара — терапевт и поэт — была вынуждена наверстывать в развитии маскулинности то, что было упущено на более ранних этапах жизни. Они были антигероями, которые распознавали проблемы у других мужчин, но чувствовали себя неуверенно в собственной жизни. Хиллман, Блай и Мид пытались сделать в 60 лет то, что им следовало сделать в 12 или 13, обратившись к бессознательному с мечом в руке и разруюив узел, который их связывает. В этом заключается смысл бар-мицвы и племенных инициаций. Именно это должно происходить, но может и не произойти в подростковом возрасте и в начале взрослой жизни. Эти Пуэры обошли стороной такие ритуалы и мужские обязанности, встав на сторону матери против отца. Они оказались втянуты в эдипальные конфликты в позднем возрасте и вышли на социальную сцену, чтобы «отыграть» битву с драконом, которая не состоялась в психическом пространстве — а именно там этой битве и место.

Недобровольная индивидуация

Я не думаю, что какие-либо из этих отыгрываний были сознательными. Это был процесс индивидуации, происходивший вопреки Хиллману, а не в результате его сознательного выбора. Это объясняет компульсивный характер данного этапа: выходы на улицы с требованием социальных перемен, громадные собрания мужчин в лесу, чтобы поиграть с шаманскими барабанами и потанцевать под луной. Это были имитации инициации в мужское зрелое состояние, поскольку настоящая так и не состоялось. Юнг ясно формулирует эту ситуацию: «Психологический закон гласит: когда внутренняя ситуация не осознаётся, она проявляется вовне, как судьба» (1951, para. 126). Никакие массовые «нью-эйджевские» инициации мужчин в диких парках Америки не могут заменить процесс, посредством которого мужчина высвобождается из бессознательной психики. Тем не менее, Хиллман проделал всю эту работу с Блаем и Мидом, не изменив ни одной строчки своей психологической теории. Именно это я нахожу удивительным в психологе его уровня. Почему он не смог найти источники мужского страдания в себе самом и в своей собственной работе? Юнг утверждает, что, если человек принимает свою целостность, он может избежать «несчастных последствий подавленной индивидуации». Он продолжает: «Если он добровольно возьмёт на себя бремя целостности, ему не придётся сталкиваться с тем, что это «происходит» с ним вопреки его воле в негативной форме» (1951, para. 125).

Недобровольная индивидуация — грозный противник, действующий против нас со всеми опасными последствиями всевозможного «роста», вышедшего из-под контроля. Проблему Пуэра можно сформулировать следующим образом: если он не пожертвует своими заветными ценностями ради роста, то сам станет жертвой неконтролируемого роста. Он превращается в трагическую фигуру, воплощение материнской мечты, убитую собственным злокачественным ростом.

Беда Хиллмана была очевидна уже в 1959 году, но вместо этого он развернулся к фон Франц и увидел в ней мать-дракона, которую нужно сразить. Невозможность прислушаться к своим старшим в 1950-х привело к тому, что он построил сложную, но дефектную модель, которой было суждено развалиться. Все эти теории об отказе от эго, преодолении маскулинного, отстаивании феминного, пребывании в подземном мире, избавлении от Самости и так далее — каково их положение сейчас? Ответ заключается в том, что они были разорваны на кусочки тем фактором, который Хиллман недооценил: principium individuationis, который, по словам Юнга, обладает той же энергетической ценностью, что и инстинкт (1921, para. 758). То, что игнорируется в психике, в конечном итоге может разорвать всё на части. Отсутствие уважения к эго и его героической задаче, к символическому насилию, на которое оно вынуждено пойти, чтобы сразить дракона подземного мира, может привести ко всевозможным проявлениям эмоционального насилия и отыгрывания.

Хиллман был злейшим врагом себе самому и сам довёл себя до краха. Может показаться, что критика, высказанная в этой статье, — очередное проявление Эдипа, стремящегося убить отца, но я надеюсь, что она послужит попыткой понять, как такой блестящий мыслитель сбился с пути. Я очень сочувствую ему, ведь то, через что прошёл он, пережил и я: мы оба — сыновья матерей, дети своего времени, борющиеся с архетипическими противоположностями и не одерживающие победу. Я тоже пережил сально назад от феминного к маскулинному, и именно поэтому узнаю его в своём наставнике (Tacey 1997). Я испытываю глубокое сочувствие к Хиллману и высоко ценю ту роль, которую он сыграл в моей жизни. Работая над этой статьёй, я пытаюсь реабилитировать его историю, придавая смысл различным нитям. Его жизнь должна означать нечто большее, чем просто неудавшийся постюнгианский эксперимент.

Юнг предупреждал, что «сила психических содержаний растёт пропорционально степени их бессознательности» (1951, para. 41). Хиллман подорвал свой авторитет в порыве, охватившем его в поздние годы жизни, когда стремился восстановить маскулинное и отстаивать героизм, активизм и права мужчин — всё это разрушило его наработки и сделало бессмысленными его теории. Хотя Хиллман называл теории Юнга «фантазиями», существуют законы, регулирующие психику, нарушение которых приводит к ответным мерам. Это исследование заставило меня уважать эти законы и осознать, что мы имеем дело с живой органической системой, а не просто со случайным набором идей. Психика — это живая экосистема, и никакие модные идеологии или теоретические построения не могут изменить её органический состав.

Выбрасывая понятия Самости и индивидуации, мы выплескиваем вместе с водой и ребенка, и «архетипическая психология», какой бы она ни была, кажется теперь лишь мечтой из прошлого. Если мы хотим подправить глубинную психологию или объявить Юнга устаревшим, нам придётся столкнуться с определёнными законами психики, которые он обнаружил, даже если они идут вразрез с модой и вкусами. Дух глубин, как он говорил, часто идёт вразрез с духом времени. Блестящий ум Хиллмана обернулся против него, заставив верить, что психология Юнга и фон Франц, основанная на немодной идее интеграции, ниже любой критики. Этот Пуэр взлетел высоко, чтобы затем рухнуть на землю, разбившись на груду противоречий. Возможно, последнее предупреждение должно прозвучать из уст поэта:

Что я из музыки и воздуха сумел бы сотворить
Дворец, пускай он будет ложным!
О яркий купол! Лёд в пещере глубоко!
И всем, кто слышит, видеть будет можно
И закричат все разом: "Осторожно!
Его глаза сверкают так тревожно!
Три круга очерти вокруг легко,
Глаза свои от страха ты закрой,
Ведь он медовой вскормлен был росой
И даже пил в раю он молоко.

Сэмюэль Тэйлор Кольридж
«Кубла Хан, или Видение во сне»
(пер. Димы А.)

Список литературы:
- Adams, M. V. (2008).‘The archetypal school’. In The Cambridge Companion to Jung (2nd edn), eds. P. Young-Eisendrath & T. Dawson. Cambridge: Cambridge University Press. 107-24;
- Adler, A. (1912).‘The masculine protest’. In The Individual Psychology of Alfred Adler, eds. H.L. Ansbacher & R.R. Ansbacher. New York: Basic Books, 1964;
- Barrie, J. M. (1991). Peter Pan in Kensington Gardens (1906), And Peter and Wendy (1911). Oxford: Oxford World Classics;
- Bishop, P. (2009). Analytical Psychology and German Classical Aesthetics: Goethe, Schiller, and Jung. London & New York: Routledge;
- Bly, R. (1990). Iron John: A Book About Men. Reading, Mass: Addison-Wesley;
- Carey, B. (2011).‘James Hillman, therapist in men’s movement dies at 85’. In New York Times, October 28: http://www.nytimes.com/2011/10/28/health/james-hillman-therapist-in-mens-movement-dies-at-85.html?_r=1&adxnnl=1&adxnnlx=1319807470-6eOfdIbpAXaMK2/Qp7k/bw (Accessed 29 Sept. 2013);
- Campbell, J. (1991). The Power of Myth. New York: Doubleday;
- Coleridge, S. T. (1798).‘Kubla Khan, Or a Vision in a Dream’. In The Norton Anthology of English Literature, ed. M. H. Abrams. New York: W. W. Norton & Company, 1987. 1556, ll. 49-54;
- Dourley, J. (2013). In a post to the discussion list-serve of the International Association of Jungian Studies, 11 July;
- Fordham, M. (1957). New Developments in Analytical Psychology. London: Routledge & Kegan Paul;
- ——— (1969). Children as Individuals. London: Hodder & Stoughton;
- Giegerich, W. (1993).‘Hillmania! A festival of archetypal psychology’ . The Round Table Review, 1, 1, 10–11;
- ——— (2008).‘The unassimilable remnant—what is at stake?: A dispute with Stanton Marlan’. In Archetypal Psychologies, ed. S. Marlan. New Orleans: Spring Journal Books. 193-224;
- Hillman, J. (1964).‘Betrayal’. Lecture 13. London: Guild of Pastoral Psychology. Also in Spring 65, pp. 57-76; and Loose Ends: Primary Papers in Archetypal Psychology. New York: Spring Publications, 1975;
- ——— (1967a). Insearch: Psychology and Religion. New York: Charles Scribner’s Sons;
- ——— (1967b).‘Senex and puer: an aspect of the historical and psychological present’. In Puer Papers, ed. J. Hillman. Dallas: Spring Publications, 1979. 3–53;
- ——— (1970a).‘On Senex Consciousness’. Spring 70, 146–165;
- ——— (1970b).‘Why“Archetypal” Psychology?’ Spring 70, 146–65; reprinted in Hillman, J. Loose Ends: Primary Papers in Archetypal Psychology. New York & Zurich: Spring Publications;
- ——— (1971).‘Psychology: monotheistic or polytheistic?’ Spring 71, 193–208. Also now in Hillman, J. (2004). Uniform Edition of the Writings of James Hillman, Vol. 1. Putnam, CT: Spring Publications;
- ——— (1972). The Myth of Analysis: Three Essays on Archetypal Psychology. Evanston: Northwestern University Press;
- ——— (1973).‘The Great Mother, her son, her hero, and the puer’. In Fathers and Mothers, ed. P. Berry. Zurich: Spring Publications. Also in Hillman, J. (2005). Uniform Edition of the Writings of James Hillman, Vol. 3. Putnam, CT: Spring Publications;
- ——— (1975a).‘The Negative Senex and a Renaissance Solution’. Spring 75, 77–109;
- ——— (1975b). Re-Visioning Psychology (2nd edn). New York: Harper Perennial;
- ——— (1976).‘Peaks and vales: the soul/spirit distinction as basis for the difference between psychotherapy and spiritual discipline’. In On the Way to Self-Knowledge, ed. J. Needleman. New York: Knopf. 114–47;
- ——— (1979). The Dream and the Underworld. New York: Harper & Row;
- ——— (1981).‘Psychology: monotheistic or polytheistic’. In The New Polytheism, ed. D. Miller. Dallas: Spring Publications. 109–42;
- ——— (1982).‘Anima Mundi: The Return of the Soul to the World’. Spring 1982. Also in The Thought of the Heart and the Soul of the World. Dallas: Spring Publications, 1992;
- ——— (1983a). Archetypal Psychology: A Brief Account. Dallas: Spring Publications. Also now in Hillman, J. (2004). Uniform Edition of the Writings of James Hillman, Vol. 1. Putnam, CT: Spring Publications;
- ——— (1983b). Inter Views. New York: Harper & Row;
- ——— (1985). Anima: An Anatomy of a Personified Notion. Dallas: Spring Publications;
- ——— (1987).‘Mars, arms, rams, wars: on the love of war’. In Facing Apocalypse, eds. V. Andrews, R. Bosnak & K. W. Goodwin. Dallas: Spring Publications. 118–36;
- ——— (1989).‘From Mirror to Window: Curing Psychoanalysis of its Narcissism’. Spring 89;
- ——— (1991).‘The yellowing of the work’. In Personal and Archetypal Dynamics in the Analytical Relationship, ed. M. A. Mattoon. Zurich: Daimon. 77-96;
- ——— (1992b). The Thought of the Heart and the Soul of the World. Dallas: Spring Publications; 
- ——— (1995). Kinds of Power: A Guide to its Intelligent Uses. New York: Currency Doubleday;
- ——— (1997). The Soul’s Code: In Search of Character and Calling. New York: Warner Books;
- Hillman, J., Bly, R. & Meade, M. (eds). (1992). The Rag and Bone Shop of the Heart: Poems for Men. New York: HarperCollins;
- Hillman J. & Ventura, M. (1993). We’ve Had a Hundred Years of Psychotherapy - And the World’s Getting Worse. San Francisco: HarperCollins;
- Hillman, J. & Shamdasani, S. (2013). Lament of the Dead: Psychology After Jung’s Red Book. New York: W. W. Norton & Company;
- Jung, C. G. (1912/1952). Symbols of Transformation. CW5;
- ——— (1921).‘Definitions’. In Psychological Types. CW6;
- ——— (1927/1931).‘Mind and earth’. CW10;
- ——— (1928).‘The relations between the ego and the unconscious’. CW7;
- ——— (1930).‘Complications of American psychology’. CW10;
- ——— (1934).‘The practical use of dream-analysis’. CW16;
- ——— (1936/1954).‘Concerning the archetypes, with special reference to the anima concept’. CW9, 1;
- ——— (1939/1954).‘The mother complex of the son’. In ‘psychological aspects of the mother archetype’. CW9, 1;
- ——— (1947/1954).‘On the nature of the psyche’. CW8;
- ——— (1951). Aion. CW9, 2;
- ——— (1952).‘Answer to Job’. CW11;
- ——— (1963). Memories, Dreams, Reflections, ed. A. Jaffé. London: Fontana, 1995;
- ——— (2009). The Red Book: Liber Novus, ed. S. Shamdasani. New York & London: W. W. Norton & Company;
- McGrath, S.J. (2012). The Dark Ground of Spirit: Schelling and the Unconscious. London & New York: Routledge.
- Odajnyk, V.W. (1984).‘The psychologist as artist: the imaginal world of James Hillman’. Quadrant: A Jungian Quarterly, 17, 1, 39-48;
- Perera, S.B. (2013). ‘Circling, dreaming, aging’. Psychological Perspectives, 56, 2;
- Russell, D. (2013). The Life and Ideas of James Hillman, Vol. 1, The Making of a Psychologist. New York: Helios Press;
- Saban, M. (2013). In a post to the discussion list-serve of the International Association of Jungian Studies, 12 July;
- Samuels, A. (1985). Jung and the Post-Jungians. London and New York: Routledge;
- ——— (1998).‘Will the post-Jungians survive?’ In Post-Jungians Today, ed. A. Casement. London & New York: Routledge. 15-32;
- ——— (2008).‘New developments in the post-Jungian field’. In The Cambridge Companion to Jung (2nd edn), eds. P. Young-Eisendrath & T. Dawson. Cambridge: Cambridge University Press. 1-18;
- Shamdasani, S. (2003). Jung and the Making of Modern Psychology: The Dream of a Science. Cambridge: Cambridge University Press;
- Stein, M. (1985). Jung’s Treatment of Christianity: The Psychotherapy of a Religious Tradition. Wilmette, Illinois: Chiron Publications;
- Tacey, D. (1988). Patrick White: Fiction and the Unconscious. Melbourne: Oxford University Press;
- ——— (1997). Remaking Men: Jung, Spirituality, Social Change. London & New York: Routledge;
- ——— (1998).‘Twisting and turning with James Hillman’. In Post-Jungians Today, ed. A. Casement. London & New York: Routledge. 215-34;
- ——— (2012).‘James Hillman, 1926-2011’. The Journal of Analytical Psychology, 57, 1, 133–138;
- Von Franz, M.-L. (1970). The Problem of the Puer Aeternus. Zurich: Spring Publications;
- ——— (1979). Letter to David Tacey, August 29;
- ——— (1981). Puer Aeternus: A Psychological Study of the Adult Struggle with the Paradise of Childhood (2nd edn). Boston: Sigo Press;
- ——— (2000). The Problem of the Puer Aeternus (3rd edn). Toronto: Inner City Books.

Благодарности автора:
Я хотел бы выразить благодарность Мюррею Стайну, Эндрю Сэмюэлсу, Джону Дурли и Марку Сабану; каждый из них ознакомился с ранними черновиками и высказал полезные замечания и предложения; а Уильям Мередит-Оуэн оказал мне ценную поддержку в качестве редактора данной статьи.