Александр Пилипюк | Одиссея: где твой истинный дом, герой?

«Одиссея» Гомера - грандиозный эпос и одно из лучших литературных произведений человечества. Сложно что-то сравнить с ним как по форме, так и по содержанию. Структура настолько уникальная, увлекательная и продуманная, что и сегодня кажется свежей. Нелинейное повествование; герой, который появляется только с пятой главы (песни), о котором вначале мы слышим лишь от третьих лиц; динамичный сюжет, удивляющий постоянными поворотами; многогранные герои, правдивости и фонтанирующей жизни которых ещё учиться и учиться самим читателям. Но главное - «Одиссея» это делает - да, она учит, но не только учит. Это всё ещё живой миф, в который входишь и который одновременно входит в тебя, и делает внутри свою архетипическую работу. Известный фольклорист и мифолог Карл Кереньи в совместной с Юнгом книге «Душа и миф. Шесть архетипов» говорит, что пространство мифа - живое пространство изначальной психики, которая может трансформировать того, кто в него погрузился. «Одиссея», как и остальные ранние мифологемы, передавалась устно. Для этого рассказчик мифа должен был «отступить назад к Архэ» - к психическим первоосновам, как говорит Кереньи, вступить в эти изначальные воды архетипической реальности, где перед ним заново раскрывается символическая жизнь, и дать ей изменить себя. И уже оттуда, из истоков, он пропускал через себя мифологемы, являясь одновременно рассказчиком и мифотворцем. Слушатели впускали в себя миф и он преобразовывал их изнутри. Даже читая «Одиссею», даже в переводе, всё ещё чувствуешь контакт с изначальным. Гамма чувств, калейдоскоп состояний и полное погружение.

Проделал ли всё это со мной новый фильм Нолана? Нет. Но он и ставит такой задачи. Фильм бессмысленно сравнивать с текстом - это два разных произведения. Нолан только заимствует некоторых персонажей, даже скорее их имена, и некоторые опорные точки сюжета, но создаёт что-то абсолютно не связанное ни с его формой, ни с содержанием да и с самим произведением. Казалось бы, что лучше подходит Нолану, известному нелинейным повествованием, зигзагами сюжетов и увлекательными визуальными решениями, как ни поэма Гомера? Но первоисточник оказался слишком огромным, в нём вес всей человеческой истории, а не момента. «Одиссея» его раздавила, не оставив ничего прежнего. Слабейший сценарий из всего, что он снял до этого, невыразительная режиссура, глупейшие диалоги, а главное - очень утомительное и неинтересное зрелище.

Вопросы соответствия оригиналу для меня не вставали вообще. Нолан создал свой фильм, как хотел сам. Это его личное дело и его полное право. Поэтому споры вокруг подбора не соответствующих изначальным персонажам актеров кажется странным, если не думать про то, как интернет-баттлы на эту тему подогревали долгое время интерес к фильму, играя прекрасную службу пиар-кампании. Актерский ансамбль совсем не плох, но ни одна актерская работа не запоминается. Играть там даже большим артистам особенно нечего. Возможно, ставка на вау-эффект, хорошо отточенная на прежних фильмах, сыграла с режиссером злую шутку. Зачем этот IMAX формат, с камерами, снимающими только трёхминутные сцены, после чего их нужно перезаряжать, если большинство будет смотреть фильм в обычных кинотеатрах с обрезанным по высоте кадром? Кинотеатров, способных показать изначальный замысел Нолана на своих экранах, около сорока во всём мире. Зачем умышленное упрощение диалогов с использованием примитивной лексики? Скорее всего он взял это из новейшего перевода на английский язык Эмили Уилсон, которая использовала новый лексикон вместо устаревшего по её мнению языка. Но режиссер упростил диалоги ещё сильнее, доведя финал до развесистой клюквы, на которой половина зала уже откровенно смеялась. Нолан считает, что таким образом говорит с людьми современности на одном языке, но на деле - просто показывает, за кого он держит своего зрителя, к какому зрителю обращены его фильмы. Зачем эта невпопад вставленная в повествование повесточка? Провести параллели с сегодняшним днём, чтобы что? Показать Агамемнона Дартом Вейдером, чтобы осудить империализм? Показать феминистские страдания Пенелопы, чтобы осудить патриархальную современность? В подобных же целях повбрасывать транс-BLM-миграционные тренды, чтобы в итоге получить трёхчасовое полотно кликбейтных новостных заголовков вместо фильма?

Эмили Уилсон тоже посмотрела фильм и отреагировала вполне понятным для переводчика оригинала и профессора классических исследований образом: «В «Одиссее» Нолана отсутствуют многие вещи, которые делают поэму великой. В ней нет ничего убедительного о времени, памяти, истории, войне или о связи между славным возвращением воина и жизнями его семьи, противников, товарищей, друзей и соседей. Ему не хватает психологической, эмоциональной, политической и этической глубины. Повествовательная структура запутанна, сценарий ужасен. Ни у одного из персонажей нет убедительной мотивации для действий или слов».

Нолан для меня никогда не был большим художником. «Одиссея» в очередной раз показала, что он не может работать ни с образом, ни с персонажами. В них нет жизни, лишь рационально-продуманные и визуально отточенные выкрутасы, какими занимаются герои его фильма «Престиж», лучше других описывающего его режиссуру. Она, режиссура, про этот самый престиж и кассу. Плоский гуманизм в измученном войнами мире хорошо продаётся. Про ПТСР с экрана не говорит сейчас только ленивый. Нолан представляется мне эдаким вайшьей от режиссуры, и понятно почему «Одиссея» изначально и не могла ему даться. Он просто не может понять воинское сословие (кшатриев) ни настоящего, ни прошлых времён с их вопросами долга, доблести, чести, уважения к противнику, дисциплины, преодоления и воли. Его одномерные персонажи не могут вместить амбивалентность реального человека и многогранность мифологических персонажей - репрезентаций архетипов. Гомеровский Одиссей, называемый и богоравным за своё отточенное мастерство, и хитроумным за прозрения и умение принимать нестандартные решения в ситуациях, когда другие пасуют, хочет битв и победы, но не хочет гибели своим воинам - он не ведёт их не на верную смерть, в чём его обвиняют разбитые горем родственники. Это часть его доли, ответственности и судьбы, которую он несёт перед людьми и богами, как полководец, как лидер и как герой, - то, чему нужно что-то найти внутри, чтобы противопоставить. Он отдаёт долг храбрости своих и чужих героев. Подстрекаемый богами, он бросает вызов сильнейшим и умнейшим соперникам, примиряется с неудачами, ликует в случаях победы и горько оплакивает погибших, совершая для них последние ритуалы. Он взрывается в гневе и учится его усмирять. Он учит сына с ним бороться. Он оттачивает мастерство в воинском искусстве и учится не прельщаться им. Сложный герой может одновременно не хотеть, но и не избегать войны, бояться её, понимать разрушительное горе, которое она несёт и воевать с храбростью и отвагой. Или даже может желать сражений, но не быть плохим человеком. Такого героя, выразителя Архетипа Воина, не только сложно отобразить на экране, но сегодня и сложно продать. Как, например, не принято говорить, что далеко не каждый воин возвращается после войны с ПТСР, что вам подтвердит любой психолог, работающий с военными. Вернувшихся воинов невозможно уместить в одну категорию. Спектр героизма в оригинальной «Одиссее» невероятно широк. Разнообразие архетипических образов, тонкости их отдельных аспектов, способствовали идентификациям слушателей этих мифов, воплощению и проживанию ими архетипической реальности, делая её таким образом осознанной и человеческой.

После таких фильмов как новый фильм Нолана хочется задаваться вопросом: что такой анти-героизм и внушаемая фильмом повестка отбрасывают в тень? Гомер проговаривает тень героев, помогая, осознанно прожить её. В этом золото веков цивилизаций мифологии и гений мифотворцев. Скупость, жажда наживы, нетерпеливость, наивность, гневливость, а главное - гордыня (hubris) - то, с чем воюет Одиссей Гомера, в том числе, в своих собственных воинах, которые во-многом - отдельные аспекты его собственной личности. Они убивают себя сами своими теневыми качествами, бессознательным поведением, слепым потаканием инстинктам. Но там, где герои прошлого сами должны были нести ответственность за своё возвращение домой, сегодня уплощено до выбора «козла отпущения» в лице нолановского Одиссея, который пожертвовал людьми в угоду своим амбициям. Но это личный герой Нолана и его личные амбиции, заигрывающие с псевдогуманистичной повесткой, отбрасывающие в тень ассертивность, героизм и целый спектр всего, что распаковывается в Архетипе Воина.

Архетипическое возвращение Героя из странствий, из ярких миров и увлекательных приключений, это возвращение и из глубин «чернее, чем чёрное», из тяжелейших испытаний, пронизанных болью и страданием, из сомнений и потерянности, из одинокого плавания по ночному морю Души. Он многое видел, многое испытал и многого лишился, но он и многое приобрёл. Главное сокровище, добытое с таким трудом, - это его собственная Душа и связь с тем миром, посредником которого она является. Связь с невидимым, с потусторонним, с тёмными глубинами и головокружительными высями - связь со своим истинным центром, связь с Богами, связь со всем мирозданием. Теперь эти потери и дары нужно интегрировать в простую человеческую жизнь. Мы видим пример возвращения Героя в Миф об Одиссее и его возвращении домой, на Итаку, после 20 лет странствий, показывает пример архетипического возвращения Героя и даёт его почувствовать. Но он и напоминает нам, что возвращение накладывает на Героя огромные обязательства перед Богами, которые ему благоволили и мешали, перед людьми, которых он потерял и которые его всё это время ждали, а также перед теми дарами, которые он добыл. Интеграция в простую человеческую жизнь, наполненную смыслом, связанную с контактом с Душой и озарённую связью с Богами, становится его миссией. Так рассматривает этап возвращения из лиминальных пространств середины жизни юнгианский аналитик Мюррей Стайн. Он вспоминает такой аспект мифа об Одиссее как миссия, которую ставят перед ним Боги, от которой он не может отступить. Это призвание, направление, проложенное Самостью, которым ему предстоит следовать во второй половине жизни. Возвращением становится принятие его человеческой участи. Интересно об этом пишет британский кляйнеанский психоаналитик Ханна Сигал:

«Уход из всемогущественного мира силы, триумфа и унижения и возвращение в обычный мир человеческого масштаба и человеческих задач означает для героя два испытания. Вначале необходимо отказаться от всемогущества и оплакать его, а затем следует возобновить отношения с первичным объектом. И то, и другое вызывает затруднения.

Прежде чем мы сможем отказаться от всемогущества, мы должны признать, какое удовольствие оно нам доставляет и, особенно в случае эротизации, насколько сильной может быть его власть над личностью. Парадоксальным образом это кажется верным даже тогда, когда герой вновь и вновь переживает поражения и унижения…

Отказ от всемогущества означает прощание с этими возбуждающими взлетами и падениями, и эта утрата болезненна, её следует признать и оплакать.

Однако второе испытание, а именно возвращение в обычный мир, также вызывает проблемы...
Даже если мы способны вернуться на место в семье, ни наделённое всемогуществом, ни катастрофически пониженное, нам необходимо заняться горизонтальным разрывом и заново включиться в отношения с нашими первичными объектами, эти отношения пересмотрев. Это означает, что нам придется выдерживать чувства нужды и зависимости, и они создают особые затруднения».

Всей этой глубины человеческого нет у Нолана. Герой не признаёт удовольствие от своего всемогущества, от своей одисеевой богоравности и хитроумности. Он его стыдится и терзается чувством вины, а значит и не может прожить его до конца, и будет вынужден встречаться с ним вновь и вновь, но уже бессознательно и более осложнённых вариантах. Так ассертивность становится бесконтрольным насилием. До второго испытания по Сигал он, таким образом, не доходит, не возвращаясь на самом деле домой. Он застревает во всемогуществе, от которого не может отказаться. Поэтому заканчивается его возвращение довольно нелепыми, утрированными и плохо поставленными схватками с женихами, которых он супергеройски побеждает, пронзённый мечами и стрелами, умирая на руках истерящей жены. Умирая, но не до конца. Умирают люди, а не супергерои. Супергеройство захватывает его как бессознательная компенсация антигеройской установки. Нолан не позволяет своему герою насладиться своими силами, своим мастерством и навыками, делающими его равным богам, которых он должен благодарить и почитать, применяя эти силы, и таким образом, отказывает ему и в человечности, которая их заземляет, окультуривает и ставит на службу людям. Вот как пишет про возвращение героя мифолог Джозеф Кэмпбелл, книгу которого "Тысячеликий герой" Джордж Лукас использовал для разработки концепции "Звёздных войн": «Первая проблема возвращающегося героя состоит в том, чтобы, пережив спасительные для души видения, по завершении своего пути принять как данность все обыденные радости и печали, все банальности и вопиющие непристойности жизни». Одиссей Нолана не может этого сделать.

Честнее к этой стороне героического подошёл режиссер Уберто Пазолини, за два года до Нолана выпустивший свою версию «Одиссеи», где как раз вывел на сцену героя, максимально вывернутого наружу обыденностью, банальностью и вопиющими непристойностями жизни - «всего лишь человеческим». В фильме «Возвращение Одиссея» Пазолини вообще убрал всё, что есть героического, божественного и великого у Гомера, и оставил потерявшего душу воина, вернувшегося домой после 20 лет злоключений. Путь домой после участия в Троянской войне занял 10 лет - столько же времени, сколько участие в войне. Но даже попав домой, Одиссей вернулся не весь. Он выглядит потерянным. Он весь в шрамах, высохший и мозолистый. Его взгляд устремлён куда-то вдаль. Он бормочет себе под нос, что «те, кто выжил, стали пустыми внутри». Он бредёт к дому, где уже давно поселились претенденты на его место, настойчиво и грубо сватающиеся к его жене, пропивающие и проедающие его имущество. Одиссей несёт в себе войну. Приносит он её и в дом. Он убивает всех женихов и делает это максимально не эпично - грязно, не красиво, без пафоса. Он показывает, как может, своей супруге, Пенелопе, что с ним сделали десятилетия скитаний, в кого превратили. Оборванный, тёмный, по локотки в крови он кричит, что теперь всё вокруг - война. Он открывает перед ней свою уязвимость, свою боль, свою тьму - всё то, что мужчины не показывают обычно никому, тем более женщинам. Примет ли она его таким? Обретёт ли он вместе с ней дом? Этими, слишком человечными вопросами задаётся Пазолини. Нолан же, кажется, так до конца и не определился, где он и с кем - с людьми или супергероями, куда идёт его Одиссей и зачем.

У коренных народов многих традиционных культур есть ритуалы, которые воину помогают совершить шаманы, священнослужители и старейшины после войны. Он должен очиститься, смыть с себя войну и затем, постепенно стать частью общества, а общество должно его принять - с уважением и благодарностью. В «Одиссее» Гомера герой, убив женихов, совершает важнейший древнегреческий ритуал очищения дома от скверны пролитой крови. До этого момента Пенелопа не появляется в этих залах, а сам Одиссей не может их покинуть и встретиться с живыми. Он просит старую няню Евриклею принести огонь и серу, чтобы изгнать следы смерти и очистить пространство. Тела убитых убирают, кровь выскребают и вымывают с полов и мебели, а затем тщательно окуривают серным дымом большой зал, весь дом и дворовую территорию. Ритуал возвращения, очищения от войны в «Одиссее» - это катарсис и для героя, и для рассказчика, и для слушателя.

Но если Нолан, которого всегда ругали за отсутствие проработанных персонажей, не дотягивается до сложного в человеке, как он может дотянуться до трансцендентного? Темы брахманов не в его власти. Он не может собрать из них свой аттракцион на потеху дня, поэтому Афина у него редуцирована до персонификации чувства вины, а боги остались на уровне явлений природы. Нолан и его герой оставлены богами, и клеймят в этом всё человечество. Боги у Гомера сложны в своих желаниях и действиях. Часть защищали Трою, а часть хотели её полного уничтожения. Боги разжигали войну. Они плели судьбы, направляли и убивали героев, которые жертвовали собой (своими амбициями, страхами и сомнениями), реализуя судьбу. Герою Нолана нечего реализовывать в мире без богов. Ему не за что сражаться, не зачем возвращаться домой и не зачем жить. А значит, деяния богов, в том числе войны, не очеловечить, не осмыслить и не остановить. С таким же успехом Нолан мог взяться за экранизацию Бхагавадгиты, где одна из центральных идей как раз в том, что герой, Арджуна, боится воевать, не хочет приносить насилие в мир, пытается уйти от причинения вреда противникам, пока Бог не открывает ему сложность мира, в котором всему есть место и где ему не уйти от своего предназначения. Также как Эдип, Арджуна пытается сделать всё, что угодно, чтобы избежать своей судьбы, не быть воином, но именно так он и вязнет в судьбе, именно это его воином в итоге и делает. В обезбоженном мире Нолана гром гремит, а мужик крестится, дурак без конца расшибает себе лоб, а во рту слаще не становится. Но сегодня именно это помогает собрать кассу. В мире торгашей воины и священники обесценены, а значит войны бесконечны и аморальны, они хорошо продаются и не знают правил.

Большие художники никогда не занимались пустым обличением общества и культуры. Они осмысляли, преобразовывали и формировали их. Что формирует своей «Одиссеей» Нолан, какой выход находит его герой, кроме как уйти в закат, переложив свои проблемы, травмы, амбиции и тень на плечи следующих поколений? Проблема современных режиссеров, что они так сильно пытаются быть рассказчиками, что никогда не дотягиваются до мифотворцев. Работа с образом для них - это эффектно склепать что-то на потеху публике, а не воплотить глубинный образ, рождённый из погружения в изначальное, в Архэ. Это изначальное и есть дом, который ищет каждый Одиссей нашего времени, в котором нуждаются и культура, и общество.