Александр Пилипюк | Pluribus или страдание за страданием.

По рекомендации друзей и коллег посмотрел сериал «Плюрибус». Надо сказать, сделал это не без интереса вначале и не без труда в конце. Сюжет строится вокруг катастрофы. На поверхности это глобальное инфицирование инопланетным энергоинформационным вирусом, сделавшим выжившее население планеты единым коллективным существом со множеством тел. Индивидуальность каждого человека оказалось влита во всеобщий банк данных коллектива, мотивация которого непонятна. Ясно только, что прежняя мотивация каждого из землян уже ничего не значит. Люди стали токсично позитивными, трудятся во имя общего блага, позабыв личный интерес, а питаются - вам лучше не знать чем - чтобы не убивать животный и растительный мир планеты. То есть, вирус постепенно выкашивает широко улыбающийся человейник, уже не обладающий единичным самосознанием, как вид. Но осталось 12 человек, у которых оказался иммунитет против напасти из глубокого космоса, вот им и суждено постоять за род человеческий.

Идея как будто бы юнгианская - оппозиция сознания и бессознательного, индивидуального пути и адаптации к разного рода коллективам, индивидуация и конформизм. Юнгианская да не совсем, или даже вовсе контр-юнгианская. Сериал представляет собой скорее политическую агитку, что не может не отталкивать в кинематографе последнего времени. Думаю, что американские зрители, четыре года не проливающие кровь в братоубийственной войне, ещё не накопили коллективную усталость от подобных ораторий. Оппозиция в сериале другая - демократы и республиканцы, а целевая аудитория, по всей видимости, американский электорат. Отсюда и название, взятое из девиза правительства США - Е pluribus unum - «Из многих - единое» или «Единство в многообразии».

Туповатые, хотя и обладающие всем знанием человечества, и ужасно доставучие позитивщики - носители вируса, в которых, если закрыть глаза, можно увидеть аллюзию и на представителей позитивной психологии, и на просветленцев по-быстренькому, и на духовидцев на полглаза, и на прочих религиозных фанатиков, тут являются аллегорией демократов, носителей либерально-демократических ценностей как вируса, инфицированные DEI повесткой или «разнообразием, равенством и инклюзивностью». Вирус передаётся не воздушно-капельным и не половым путём, а энерго-информационным или, другими словами, - через СМИ, соцсети и другие медиа. А выживших, и как бы сохранивших индивидуальность 12 апостолов можно отнести к лагерю республиканцев и прочих традиционалистов.

И в этом смысле сериал является антиподом фильма «Битва за битвой» Пола Томаса Андерсона, который я ждал и который также разочаровал именно из-за своей политической ориентации. Огромным плюсом «Битв» перед «Плюрубусом» стало то, что ПТА одинаково высмеивает оба лагеря, хотя заметно и симпатизируя при этом демократически настроенным героям, терроризирующим общество ради всего самого «светлого». «Битвы» стали второй экранизацией Андерсона произведений Томаса Пинчона. Первой был «Врождённый порок», который до сих пор пересматриваю и горячо люблю, именно благодаря тому, что фокус в нём - на человеке и на том, что влечёт его выкарабкиваться из всех этих социально-политических нагромождений, в которых он постоянно тонет, но постоянно пытается выбраться вновь. Противоборство простого человека и системы, частной жизни и коллективных сценариев, в которые тебя погружает невидимая рука капитала вырастала во «Врождённом пороке» в гностический эпос с безумным и злым демиургом, каждый раз ускользающей Анимой и Тенью, идущей за тобой по следу, как несгибаемый враг, а в итоге - единственный друг.

Духа глубин мне не хватило как в «Битве за битвой», так и в «Плюрибусе», Духа времени в которых - аж задохнуться можно. Поэтому я смотрел «Плюрибус» как метафору того, как видит жизнь зависимая личность. Жизнь в фокусе её глаз. Там, между делом и через шутку, рассказывается, что главная героиня, одна из 12 выживших, когда-то сидела на героине. Сейчас она известная писательница, которую тошнит от своих второсортных книг, приносящих впрочем хорошие деньги. Недовольство жизнью она запивает алкоголем. Её отношения также показательны, а выбор объекта в её случае симптоматичен. Её любовница - это её заботливая менеджер и книгоиздатель, эдакая «добрая мамочка», которая и за руль не даст пьяной сесть, и книжки в магазине расставит в правильном порядке, и спать уложит. Момент инфицирования показан как припадок с конвульсиями, после которого кто-то умирает, а кто-то встаёт. Тогда начинается отсчёт новой жизни внутри коллектива или роя. Нам буквально периодически показывают счетчик дней, часов и минут до инфицирования и после. Но из метафоры, которая только и удерживала меня перед экраном, событием, запускающим таймер для главной героини стало другое - смерть объекта - её партнёрша не пережила инфицирования. Именно это событие запускает ту травму, которая видимо и стала причиной её алкоголизма, а до этого и героиновой аддикции. Как говорит канадский врач Габор Матэ, специализирующийся в области зависимости, СДВГ и психологических травм: «Зависимость — это не выбор, который кто-то делает. Это не моральный провал; это не этическое упущение; это не слабость характера; это не недостаток воли, как общество изображает зависимость. Это также не наследственное заболевание головного мозга, как его видят в нашей медицине. Что это на самом деле: это ответ на человеческое страдание». Катастрофа, за которой я наблюдал в сериале - не внешняя и не глобальная, а внутренняя и индивидуальная.

Героиню выворачивает вовнутрь, во внутренний мир травмы, в горе, из которого внешний мир кажется схлопывающимся собранием недоумков, улыбающихся в рядок, когда ей совсем не до смеха. Другие становятся настолько иными, что кажутся нелюдями; насколько далёкими от неё, что представляются гостями из глубин космоса; и настолько единогласно чуждыми, что сливаются во что-то однотипное. Лишь 12 переживших инфицирование вселяют надежду, которая, впрочем, быстро рассыпается в прах. Многие из них предпочитают жить совместно с инфицированными, надеясь стать такими же - влиться в коллективный организм. В этих 12 сложно не увидеть группу 12-шаговой программы для зависимых, часть из которых стремится вернуться к социально-адаптированной жизни, а в нескольких других всё ещё сильна аддикция. Среди них и главная героиня. Они используют инфицированных для удовлетворения своих зависимостей, будь то секс, наркотики, власть, жестокость и насилие.

Томас Пинчон начал писать в середине 60-х, в самый разгар Карибского кризиса и Холодной войны, во времена, когда Часы Судного дня показывали без пяти минут полночь. Его романы полны неопределённостей, громких недосказанностей и ветвящихся многозначительностей. Они наполнены паранойей, а стиль письма заставляет читателя её прочувствовать самому. Его работы отражают расщепление в обществе, являющееся параллельным процессом расщепления в психике, о чём Юнг писал в работе 1958 года "Летающие тарелки: современный миф о вещах, наблюдаемых в небе". Одна из линий этой работы о том, что во времена коллективного напряжения, когда общество затоплено страхом, непониманием происходящего и тотальным недоверием, когда происходит идеологическое расщепление, образы коллективного бессознательного не удерживаются в индивидуальной психике и люди проецируют их на небо, ожидая спасения и окончания своих страданий оттуда - из далёкого космоса.

Пол Томас Андерсон, как большой художник, хорошо чувствует Дух нашего времени, который тексты Пинчона и Юнга отражают даже лучше, чем полвека назад. Трамп или Зеленский (или подставь по вкусу) приходят к власти как миротворцы, но лишь разжигают всё новые войны. Они требуют Премию мира и продолжают хорошо знакомую политику разрушения государственного строя неугодных стран или стран-конкурентов для поддержания своей временной экономической стабильности. В мире постправды люди не могут верить словам и обещаниям. Любые опоры переворачиваются вверх ногами. Здесь мир - это буквально война, свобода - это рабство, ложь - это правда и т.д. Но, кроме Пинчона и Оруэлла, вспоминается и Пелевин: «С добром и злом тоже начались проблемы — от имени добра стали говорить такие хари, что люди сами с удовольствием официально записывались во зло». Но когда выбор между республиканцами и демократами похож на выбор между колой и пепси, принадлежащих одной корпорации, то сводится он лишь к личным предпочтениям той хари, что менее раздражает. В таких обстоятельствах и разрастается общественная и личная паранойя, а ещё - расщепление на хороших и плохих. В «Плюрибусе» мы видим это как внутреннее расщепление. Главная героиня расщепляет мир внутри себя. Всё хорошее и доброе, что может быть между людьми, выглядит для неё идиотским и отравляющим, а найти прибежище можно лишь в интоксикации, цинизме и деструкции. Опора на хороший и заботливый внутренней объект у неё отсутствует, а внешний объект - её заботливая подруга - умирает. Она поглощена страданием, смысла которого не понимает. В этом страдании проступает корень её зависимости. Он в особой уязвимости перед утратой объекта.

Толстой писал в «Анне Карениной», что «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Переживание страдания заставляет человека взглянуть на себя. Страдание вырывает его из коллективного и в этом смысле становится помощником в рождении самосознания. Но осознанное страдание слишком редкий феномен. Большинство страдает бессознательно, пытаясь убежать от него либо в позитивизм, как инфицированные в фильме, либо в негативизм, как главная героиня. Но и те, и другие отрицают страдание, расщепляясь внутри. Зачастую страдание, способное зажечь индивидуальное сознание, становится его клеткой. Само страдание, во-многом, - это способы адаптации к нему, защиты от него, бессознательное сопротивление страданию. И оно абсолютно не уникально. Оно носит тотально коллективный характер или подчиняется предписанным архетипическим сценариям. Этот факт становится одним из откровений для приходящих на 12-шаговую программу или в групповую терапию. Страдание, с которым приходит человек, оказывается похожим на страдания других в группе. Он больше не один в своём страдании, его можно с разделить с другими, отрефлексировать его и понять его смысл. Страдание может помочь индивидуальному сознанию отпочковаться от коллективной психики, но не само по себе, просто страдать много не даст, но его рефлексия. Страдание вкручивает человека в поиски причин и способов выхода, но оно может и поглотить слишком слабое сознание.

Героиня «Плюрибуса», захваченная одним из коллективных сценариев страдания, не может его понять и лишь усугубляет его. Она изолирует себя от других в своём страдании. Сначала она убивает несколько миллионов инфицированных своим цинизмом и бесчувственной жестокостью, а заканчивается всё ядерной бомбой. Поверить, что она противостоит коллективному своим индивидуальным сознанием не представляется возможным. Я увидел тотально зависимую от коллективного личность, пытающуюся привязать себя к нему в бессознательном глобально деструктивном жесте. Её страдание не разделено с другими, не отражено светом сознания, и не нашло своего смысла, а значит бессмысленно и беспощадно, а ещё - коллективно и совершенно не индивидуально.

Две с половиной тысячи лет назад Будда показал коллективный характер человеческого страдания, провозгласив 4 благородные истины. Говорят они и о выходе из страдания, не путём бегства из него по кругу - к счастью и от несчастья, а с помощью привнесения в него света осознанности. И эти пути также не уникальны, они универсальны, а значит коллективны. И вот это абсолютно юнгианская идея. Выход за границы противоположностей лежит не в выбора какой-то одной стороны, а в сознательном удержании их конфликта внутри себя самого. Рождение сознания из коллективной психики связано со страданием, но от него не избавиться. Способы борьбы с ним лишь увеличивают его. Осознанное восстановление связи с коллективным - единственное, что может исцелить его. Так сознательное движение по коллективным траекториям и становится уникальным путём, ведущим за рамки страдания.

И на финал мой вопрос вам: Ну так уникальным путём кого - индивидуальной личности или коллективной психики?