Александр Пилипюк | Робертсон Дэвис: Корнишская трилогия.

Жизнь любого Человека, который хоть чего-нибудь стоит, — непрерывная аллегория, и лишь немногие прозревают Тайну его жизни, которая, как Писание, метафорична.
Джон Китс

Расскажу вам про книжную трилогию, которая захватила меня перед Новым годом, кружила в вихре множества своих историй, погружала на такие глубины, что любой текст любого психолога не в силах сотворить, а потом выпустила меня из своих крепких, но добрых рук, и осталась внутри. Я как покинутый влюблённый сделал самое простое и самое глупое из возможных - решил переключиться на другие тексты, но это, естественно, не сработало. Пришлось отложить походы на сторону и повернуться лицом к тому, что со мной произошло, что сделали внутри меня эти книги, что заставили прожить. Так продолжилось моё плавание по тёмным водам души, контакту с которой способствовали книги Робертсона Дэвиса, составляющие Корнишскую трилогию.

Как правило, в России имя Робертсона Дэвиса известно либо в кругу литераторов и заядлых читателей классической литературы, либо в кругу юнгианцев. Первые до сих пор считают огромным упущением, что Дэвиса, как ярчайшего представителя современной классики от Канады, не отметили Нобелевской премией, а вторые, с большей долей вероятности знакомые с ним через роман «Мантикора», в котором основным путешествием героя становится юнгианский анализ, признают Дэвиса как глубочайшего знатока аналитической психологии Юнга и тонкого психолога от литературы. Соглашаюсь и с теми, и с другими, хотя наблюдая, что такое нобелевская премия, кому и за что она выдаётся, невольно думаю, как замечательно, что имя Роберсона Дэвиса и его книги этой премией не запятнаны.

Корнишская трилогия юнгианская насквозь, но в ней нет сложных теорий, нудных интеллектуализаций и жонглирования терминами. Собственно, все книги Дэвиса, которые я читал, были таковы. В них есть самое главное, что я ценю не только в литературе, в работе с текстами и писательстве, но и в психологии в целом, - умение аккуратно провести читателя через опыт погружения в глубины своего внутреннего мира, а не витиевато, пусть и точно, описывать его снаружи. Но, нужно отдать должное, Дэвис умеет описывать. У него блестящий язык. Он наследник классической школы великих литераторов, которого и при жизни часто сравнивали с Диккенсом и Прустом. Дэвис не уходит в дебри экстраординарного, но касается самого обыденного, просто человеческого, и омывает чистыми водами своих текстов ту землистую почву, что спрессована миллионами дней и миллионами ног, вырастающих из неё и уходящих в неё же людей.

Лучшее искусство служит именно этому - обращает человека к тёмным водам глубин собственной души, возносит к недосягаемым пикам духа, оживляет вечные образы и помогает безопасно встретиться с ними лицом к лицу, чтобы провести дорогой трансформации, на которой он встретит самое главное - свой истинный лик, собирающий в себе всё разрозненное, что когда-то казалось собой, но было лишь отблеском той целостной Самости. Я каждый год ищу это в музыке, в кино и в текстах. Лучше прочего из вербальных искусств со мной работает поэзия. Сила слова в ней пронзительна, образность концентрирована, а весомость неизмерима. В Корнишской трилогии искусство занимает одно из главных мест, выступает одним из главных героев. В первой книге, «Мятежные ангелы», это литература. Во второй - «Что в костях заложено» - это изобразительное искусство, а в третьей - «Лира Орфея» - это театральное искусство, музыка и снова литература. Другим таким не антропоморфным героем выступают тайные искусства - таро, астрология и алхимия.

Поразительно, как Дэвису каждый раз удаётся из множества нитей сплетать такие великолепные узоры. Переплетаются не только искусства, но и персонажи, сюжетные линии, времена, эпохи, нравы, эмоции, архетипы. Его иногда ругают за чрезмерную интеллектуальность текстов, мол сложно увидеть за глубочайшими размышлениями накал человеческих страстей. Не могу согласиться. Я смеялся над его шутками, которые иногда тонки, а порой едки, плакал на судьбой вместе с персонажами, хмурился с негодованием, морщился от отвращения, злился и страница за страницей целовал каждый из осколков разбитого сердца. Конечно, если вы довольно начитаны, вы будете в восторге от бесчисленного множества аллюзий, оммажей и ссылок на других авторов, на большие тексты человечества, на священные книги. Но это не обязательно. Дэвис такой искусный рассказчик, мастер словесности, что дополнительные источники - приятный бонус. Он не давит изобилием ссылок, не бравирует и точно не утомляет. Если вы знакомы с юнгианской психологией, вас не оставит равнодушным его умение играть архетипическими образами, как первоприродой персонажей. Например, он вводит в сюжет фигуру трикстера именно в тот момент, когда нужно показать застой подавленной внутренней жизни героя, выводя на поверхность конфликт конформизма жизни в цивилизованном обществе, заставляющего человека прятать свою инстинктивность, жизнь страстей под маской респектабельности и благообразности. Трикстер в «Мятежных ангелах» канонически архетипичен. Он комичен, но одновременно трагичен и разрушителен.

Архетипы на сцене трилогии узнаваемы, но не схематичны. Они живые. Они многогранные. Они приковывают внимание, захватывая воображение. Первая книга начинается со смерти искусствоведа, коллекционера и мецената Фрэнка Корниша, которого мы не встречаем, но слышим о нём лишь в контексте его наследства, оценить и разделить которое назначены главные герои - профессор богословия Симон Даркур, ученый-медиевист Клемент Холлиер, профессор того же колледжа Святого Иоанна и Святого Духа, ласково именуемого «Душок», а также аспирантка последнего - Мария Магдалена Феотоки, специализирующаяся на Франсуа Рабле, рукопись которого таинственным образом пропала из богатого наследства Корниша. И пока герои отправляются на поиски, между ними разыгрывается вечная история на троих, в которой Мария Феотоки из библиотечной серой мышки, какой мы видим её в начале, раскрывается в ослепительную (иногда буквально) красотку бурлящих цыганских кровей, а к концу вновь скрывает драгоценности обнажённой души под благопристойной персоной, возможно, для того, чтобы вывести на сцену главного героя. В своих книгах Дэвис описывает Аниму с такой детализацией, что начинаешь видеть её реальной. Каким-то неведомым образом он организовывает встречу с твоей собственной Душой.

Постепенное появление Анимы или, как мудрёно говорят юнгианцы, констелляцию контрсексуальной установки в психике, с большим вниманием и тактом, Дэвис показывает нам во второй книге, «Что в костях заложено», являющейся основой всей трилогии, её осью, скелетом, на который наслаивается всё остальное. Именно в ней мы встречаем главного героя всей трилогии, смерть которого является тихим фоном первой книги. Это Фрэнк Корниш, по фамилии которого и трилогия и названа. Это могучая книга эпического размаха. Именно она, больше всех других достойная Нобелевки, вошла в шорт-лист Букеровской премии. История героя начинается задолго до его рождения, с его предков, пробивавших себе дорогу в высшее общество, с дедов, сколотивших состояние, со взросления родителей, с их встречи, с фамильной тайны, с ожидания его рождения. Вместе с героем мы проходим жизнь его стопами и сопровождаем его в последнем путешествии. Дэвис вводит в повествование неожиданных героев - даймона Фрэнка, направлявшего всю его жизнь, и ангела, фиксировавшего его прижизненные деяния. Он разворачивает полотно такого масштаба, на котором размещаются основополагающие вопросы жизни каждого человека. Зачем мы приходим в эту жизнь, сколько любви отведено нам на неё, что её составляет и что составляет нас? Он подчёркивает двойственность человеческой природы, нашу распятость между противоположностями добра и зла, греховности и святости, красоты и уродства, неискренности и истинного Я. Дэвис - глубокий мыслитель. Он понимает, что фантазии о счастливой жизни, вечной любви и сытом счастье - лишь защиты от боли всех тех трагедий, что обрушиваются на плечи каждого из людей. И парадокс в том, что именно эти защиты мешают нам открываться жизни, счастью и любви, которую, возможно, ты встретишь лишь единожды в своей жизни, которую судьба может безжалостно вырвать из неё, но которая никогда не закончится, потому что не связана с отдельным человеком. Единожды открывшись ей, сдавшись на её милость, ты уже никогда с ней не разлучён.

Красота этого мира порой меркнет за ужасами, являющимися его столь же естественной частью. Она меркнет для закрытых к миру глаз. Не для разбитого, но отвернувшегося от мира сердца. Жизнь не единожды разбивает сердце Фрэнку, но она же и помогает его залечить. Он по кусочкам собирает своё сердце и всю свою жизнь - всё то, что в костях заложено - себя истинного - изначальное Я и одновременно результат пройденного пути в образах своей картины, после которой он больше ничего не напишет. Эта картина, триптих, - главное, что есть в трилогии - квинтэссенция жизни главного героя. Когда в третьей книге, «Лира Орфея», мы становимся свидетелями её расшифровки, мурашки отправляются в свой безумный бег. Дом детства; улыбающиеся друг другу ещё молодые родители; никогда не случайные люди по соседству, пробудившие первые всполохи самосознания; учителя и наставники с их вкладам в личность; ушедшие по ту сторону, но всё ещё играющие роль в судьбе; взгляд любящих глаз, который не спутать ни с чем; ты сам во всём этом, во всех возрастах и драмах, которые и должен был пройти, чтобы стать собой, чтобы рассказать историю, для которой ты был рождён. Она больше, чем личные любовь или счастье. Она важнее всех других историй и её никто, кроме тебя не расскажет. Это твоя история, но предназначена она не только тебе.

В третьей книге мы возвращаемся к героям первой книги. Теперь мы видим на них, и всех, кто с ними связан, отпечаток жизни Фрэнка, связь судеб и времён, взаимозависимость, выходящую за пределы времени. Герои хотят поставить оперу по неоконченному произведению Гофмана про короля Артура, пишут либретто, приглашают музыкантов, актёров и режиссера, чтобы разыграть историю, находящую отражение в жизни каждого из них. Искусство становится больше них самих. Оно оживляет вечные образы, являющие собой корневище, из которого произрастает каждая отдельная жизнь. А значит и жизнь каждого - искусство, укоренённое в вечности. В третьей книге Дэвис не устаёт повторять - нашей жизнью правят вечные истории - мифы, показывая героев выразителями архетипов, представленных в опере. Жизнь - это и есть оживший миф.

За работой героев над оперой из чистилища наблюдает и сам Эрнст Теодор Амадей Гофман. Робертсон Дэвис, как и во второй книге, показывает взаимосвязь и взаимообусловленность двух миров - нашего мира сознания и мира иного, мира бессознательного - изначальной архетипической реальности. Благодаря героям, людям нашего мира, но укоренённым в мире мифов и архетипов, произведение Гофмана обретает завершенную форму, голос великого писателя воплощается, пронзая миры. Это дарует ему окончательную свободу, вызволяя из чистилища. Мы не знаем, чем отзовется наша жизнь, на ком и как она отразится, но мы все связаны друг с другом невидимыми нитями. В индуизме это представлено образом Сети Индры. Буддизм называет это взаимозависимой природой реальности. А кто-то назовёт хитросплетениями судьбы. Проживая свою человеческую жизнь, мы воплощаем свою истинную личность и это влияет на всех и всё. На тех, кто уже ушёл, и то, что только грядёт. В воплощении своей Самости есть максимальный вклад во Всеобщее. Разве может быть что-то важнее и больше этого? И нет ничего труднее. Даже если вклад этот не грандиозен, тих и невидим, если он в том, чтобы повернуться лицом ко всем трагедиям своей жизни, скрепляя кровью и слезами осколки разбитого сердца, продолжая идти через темноту кромешной ночи, полной тайн и чудовищ, невыносимых ужасов и нестерпимой красоты к свету огнём пылающих любящих глаз на откуда-то знакомом лице.