Александр Пилипюк | «К востоку от Эдема», поближе от греха

Неутихающие бунты и погромы в ряде европейских стран заставляют задуматься о закате Европы, как о закате одного мифа и рассвете другого. Вспоминая «Одиссею», как одну из ключевых европейских мифологем и её вырождение или уплощение в «Одиссею» Нолана, отражающую закат даже больший - западно-европейского мифа - захваченность определённым архетипом, мои мысли устремляются к Афине - богине, фаворитом которой был Одиссей, участвовавший в архетипическом сценарии - одновременно божественной игре и человеческой судьбе, а от неё к Афине Нолана - сугубо субъективной совести и бесконечно давящему чувству вину и всему тому, что атакует Эго в конфликте со Сверх Я у Фрейда. Но если Фрейд со временем приходит к пониманию Сверх Я как коллективного конструкта, Нолан запирает героев в тотальном одиночестве чисто субъективного ГУЛАГа. А это означает, что из этой ямы тебе некому подать руку и более того, вылезать из неё некуда. Афина у Нолана становится жестоким императивом, осуждающим без возможности оправдания, реабилитации и даже покаяния. С такой Анимой Одиссею остаётся лишь искать смерти и даже не надеяться, что она что-то изменит, потому что там, за порогом, его уже ждут в Аиде убиенные им и только им однополчане - вина в его подземном мире бесконечно расщепляется и множится, грозя дефрагментацией Эго. Кощунственную участь готовит Нолан своему герою, потому что, скорее всего, сам не может выйти из захваченности этим образом, в котором сливаются Одиссей со своей командой, разоряющиеся народы Эллады, и обносящие парижские магазинчики Эрмес, Прада и Эппл «народы моря» в масках и балаклавах. Этими масками чуть ранее успели побывать синебородые женщины и мужчины-русалки, имитирующие «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи на церемонии открытия Олимпиады.

Можно ли сказать, что Нолан уходит от древнегреческого язычества к присущей иудео-христианской парадигме богооставленности и тотальной греховности человека? С натяжкой. На поверхности это действительно так. Это скорее назидательная позиция морализатора, чувствующего достаточное моральное превосходство, чтобы обвинять, за чем, как правило, прячется чувство вины, сильное и бессознательное настолько, что приходится втягивать окружающих в свою личную драму. Драма эта и личная, и коллективная. Она отражает актуальный миф западно-европейской цивилизации, из которого и вещает Нолан. Это эсхатологический миф, архетип закатного мира. Но западная культура породила слишком многое, чтобы увидеть в нарративе Нолана не прогресс к зрелой религиозности, а наоборот регресс к её псевдо очертаниям. Карл Густав Юнг поставил себя под удар коллег и духовенства, написав «Ответ Иову», где развернул субъективный конфликт добра и зла на архетипическом масштабе. У него человек не оторван от божественного в своих амбивалентных проявлениях, а значит и Бог не лишён темноты. У Юнга он не одномерен, а сложен. Но чьи глаза застилает темнота и ослепляет свет, если не человеческие? Как пишет Юнг: «То, что вы называете добром, может в других отношениях быть великим злом для другого наблюдателя». Может ли человек до конца понять эту высшую сложность или хотя бы свой собственный потенциал, если он скован виной от чувства собственной греховности, внушаемой ему внешними и внутренними авторитетами?

Нолан говорит о Троянской войне, как точке крушения цивилизации, с которой начинаются все остальные войны и межчеловеческий конфликт. Возникает вопрос: А до этого не было войн или они, все как одна, были праведными и лишёнными зла? Если уж идти в это, то идти до конца, вернее - к началу, к первому раздору и первому убийству - к убийству Авеля Каином, а здесь и к разнице переводов библейского текста, которой Нолан мог не знать, но читать Джона Стейнбека он уж должен был. Mea maxima culpa, если я жду слишком много от современного режиссера, пытающегося держать слово за всех людей. Свой, уже давно ставший классическим, роман «К востоку от Эдема» Стейнбек строит вокруг мифологемы раздора между братьями и первого убийства. Книга Бытия, глава 4, стих 16: «И пошел Каин от лица Господня и поселился в земле Нод, на восток от Едема». Стейнбек разворачивается к амбивалентности человеческой натуры, собирая в персонажах сложный калейдоскоп противоречий. «Это история добра и зла, силы и слабости, любви и ненависти, красоты и уродства. <…> эти взаимоисключающие понятия неразделимы – как существование одной невозможно без присутствия другой и как они, дополняя друг друга, порождают творчество», пишет Стейнбек о своём романе. Он подчеркивает сomplexio oppositorum, о которых писал Юнг: «В нашем эмпирическом мире добро и зло представляют незаменимые части логического суждения, как чёрное и белое, правое-левое, низ-верх и т.д. Это эквивалентные противоположности, и считается, что они всегда относительны к ситуации того, кто выносит суждение, человека или закона. Эмпирически мы не способны подтвердить существование чего-то абсолютного, т.е. нет логических средств установления абсолютной истины, кроме тавтологии. Но нас подталкивают (архетипические мотивы) к таким заключениям, а именно, религиозным и метафизическим утверждениям вроде Троицы, непорочного рождения и другим крайне маловероятным и физически невозможным вещам. <…> Божественная благосклонность и демоническое зло или опасность - архетипические».

Роман без смакования деталей всматривается в творимое человеком зло и, не спеша, приходит к coniunctio противоположностей в финале и снятию чувства вины через иной взгляд на библейский текст, через иной перевод, который Стейнбек приводит в разговоре главных героев. Перевод касается эпизода из Библии, предвещающего трагическую развязку, - когда Бог обращается к Каину, видя, что тот огорчился, что его жертва не была принята Богом в отличие от жертвы его брата Авеля: «если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечёт тебя к себе, но ты господствуй над ним». «Ты господствуй» - это стандартное в английских переводах (thou shalt) прочтение древнееврейского слова «timshel», ставшего центральным символом романа, переосмысляющего историю Каина и Авеля. Это прочтение ставит акцент на подчинении, контроле и догме. Этот прямой приказ, которого нельзя ослушаться, делает грех неприкосновенным. С ним нельзя иметь никакого дела - ни смотреть на него, ни размышлять над последствиями, а значит - не видеть его глубокие корни в психике человека и отрицать его бессознательное влияние. Грех в этом понимании становится отброшенным в бессознательное, откуда к нему нет ни доступа, ни возможности сознательного контакта. Такое прочтение подчеркивает родительско-детский характер отношений с божественным, где ребёнок неразумен и исполнителен, а Бог жесток и требователен. Требования такого жестокого родителя либо безукоснительно и бездумно исполняются, либо вина становится фатальной.

В переводе короля Иакова «timshel» приобретает будущее время - thou shalt («ты будешь»). Оно звучит как обещание Бога, что грех будет побеждён в будущем. В этом есть заведомая предопределённость судьбы Каина, в которой, что бы он ни сделал, всё будет верно, что также не требует рефлексии и сознательного участия. «Всё, что ни делается - к лучшему» - так звучат самые наивные и одновременно страшные увещевания.

Стейнбек предлагает свой перевод, который вторит одному из переводов на английский Сообщества еврейских публикаций - thou mayest rule over it («ты можешь властвовать над этим»), и вводит, таким образом, человека как актора своей судьбы, у которого есть свобода выбора, который может самостоятельно принимать решение господствовать над грехом или поддаться ему. В таком прочтении у человека появляется возможность вглядываться в сложную природу - одновременно человеческую и архетипическую. И только такое прочтение показывает зрелый выход из невыносимого чувства вины от совершённого зла. Этот выход в принятии, пусть и тяжелейшем, этой сложной природы. Если ты актор на карте архетипического, то «ты можешь» господствовать над злом в себе, а не отыгрывать его в бесконечном повторении, но если тебе это не удалось, это никогда не фатально, с бременем совершённого, с виной или, другими словами, с грехом можно справиться, искупив ошибку. У каждого есть возможность передумать, пересмотреть своё решение, каждый осмысляет и несёт за него ответственность. И у каждого есть шанс измениться, даже совершив тяжелейшее. Он может.

Нолан лишает этого шанса своих героев и своих зрителей, сводя их до неразумных детей, которых непременно ждёт фатальная расплата. Их вина невыносима и неразрешима. Из неё один путь - в петлю. Путь отреагирования. Стейнбек даёт человечеству шанс и открывает перспективу. Он призывает не отрицать, а наблюдать зло в себе, как бы вторя Силуану Афонскому: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся». Первый регрессирует к незрелой догматичной религиозности, второй восходит к христианству будущего, которое прозревал Юнг, где «каждый - Христос». У Стейнбека противоположности примиряются в сыне, примерившись в отце. Отец передаёт сыну завет «timshel», как целительный символ, дарующий шанс объединения неразрешимых противоречий и перспективу выхода из уничтожающего чувства вины, прерывая тем самым трансгенерационную передачу конфликта. У Юнга противоположности примиряются и в Самости, и в Боге, как эмпирически проживаемая, освобождающая и исцеляющая истина нуминозного переживания, а не как игра интеллекта, очередная актуальная маска современности или чужая и чуждая поза. «То, как противоположности примиряются или объединяются в Боге, нам попросту неведомо. Мы не понимаем и того, как они соединяются в самости. Самость трансцендентна и осознанна только частично. Эмпирически она и добра, и зла. Точно так же «деяния Божьи» имеют решительно противоречивые аспекты. Этот факт, однако, не оправдывает теологическое суждение, что Бог либо добр, либо зол. Он трансцендентен, так же, как самость, и потому не подвержен человеческой логике».

Вышедший недавно сериал «К востоку от Эдема», Зои Казан поставила максимально близко к оригиналу, введя лишь несколько отступлений - изрядную внимательность к деталям грехов главных героев и дополнительные обстоятельства истории главной героини, усложнённой у Казан из «дьявольского воплощения», как называл её Стейнбек, в амбивалентную страдающую душу. Эти изменения пошли сериалу лишь на пользу. Также изменение коснулось повествования. Книга приводит читателя к тому, что рассказчиком является сам Джон Стейнбек, выступающий одним из второстепенных персонажей, что отображает более глубокий контакт с реальностью переживаний случившегося. Таким образом Стейнбек говорит о происходящем, как о своей личной истории, но также и о её универсальности, где каждый мог переживать похожие чувства, соединяться с похожими образами и фантазиями, быть захваченным страхами с ними связанными. Зои Казан не использует этот приём, но мы можем фантазировать, что она также не спроста делает женский образ главным персонажем, которая переживает то, что так или иначе присутствует в бессознательном любой женщины - сложности материнства, отношения с мужчинами, контакт с собственной и чужой сексуальностью, поиск своего места в мире и т.д. Эти темы связаны с непростыми чувствами, иногда переплетёнными между собой с чувствами вины, стыда, жажды власти и свободы. Зои - внучка крупного американского режиссера Элиа Казана, известного постановщика «Всех моих сыновей», «Трамвая «Желание»» и «Смерти коммивояжёра». Он также был первым, кто экранизировал роман Стейнбека, принёсший воздух свободы в душную бесконечность трансгенерационной передачи семейных моделей доминирования и подчинения, обвинений и принуждений, послушания и отказа от собственной судьбы. Этот великий роман, если не освобождает от греха, вины и ощущения собственной плохости, то хотя бы даёт понять, что эта свобода возможна. «Я хочу, чтобы ты понял: в тебе есть и другое, доброе. Иначе ты не стал бы мучиться, задаваться вопросами. Легче лёгкого свалить всё на наследственность, на родителей. Ну а сам-то ты что — пустое место?».