В преддверии Духовного путешествия на Шри-Ланку Александр Пилипюк вспоминает путешествие великого психолога Карла Густава Юнга на остров, тогда называемый Цейлон, и размышляет, куда в итоге оно его завело.
Наше путешествие на Шри-Ланку будет состоять из многих линий, образ которым даже не сплетённые воедино нити, но вьющиеся ветви и листья одного большого дерева, трепещущие на ветру архетипического. И раз это древо, в путешествии будет достаточно места природному и телесному, но оно будет соединяться с духовным. Например, апогей нашего восхождения на Пик Адама - это храм на вершине, построенный вокруг отпечатка ноги, продавившей скальную породу. Это сакральнейшее место для христиан и мусульман, для которых - это отпечаток ноги Адама, впервые ступившего здесь на Землю после изгнания из Эдема. Буддисты считают, что Пробуждённый оставил здесь свой след во время третьего посещения Шри-Ланки. А индусы уверены, что Господь Шива проявился в мире людей именно в этом месте. На самой вершине Пика Адама все верующие, все паломники, все последователи разных религий объединяются.
Не менее мифологическая и столь же длинная и витиеватая ветвь этого путешествия связана с Карлом Густавом Юнгом. Она касается мифов, которыми он жил и мифа, который он взрастил о себе. Она будет интересна для тех из нас, кто изучает его труды и его жизнь, и чувствует ветра вечности, сквозящие за ними. Длинная она не только потому, что тянется из архетипических пространств, но вьётся она и в нашем мире, в том числе в нас самих и наших путешествиях. Целый ряд путешествий уже выстроен по следам Юнга, который любил длительные, глубокие путешествия. В прошлом ноябре мы были в Карнатаке, где прошли и по его следам. Но эта ветвь вьётся дальше - в будущий ноябрь, в наше путешествие на Шри-Ланку.
Карл Густав Юнг, Индия, январь 1938г.
Юнг побывал на Шри-Ланке (тогда Цейлон) в 1938 году в конце большого путешествия по Индии. Остров очаровал и попал глубоко внутрь него. Там, на Цейлоне, его ждал целый ряд духовных потрясений, повлиявших на осмысление жизни внешней и внутренней, если их (искусственно) разделять. Глубокое исследование восточной философии и знание буддизма помогли погрузиться в атмосферу храмов острова, оставив суету. Юнг ставил Будду в ряд четырёх главных священных фигур человечества, отразившихся на его учении и в нём самом. Его потряс храм в городе Канди, где хранится главная буддийская реликвия острова - зуб Будды. Его описание нахождения внутри, как он ходит по внутреннему двору храма, как подмечает масляные лампы, цветы у алтаря, звучание мантр и церемонию очень похоже на медитативный опыт расслабленной поточности и мягкого, не контролирующего внимания. Тронула его и природа острова. В его описании Шри-Ланки как рая, в котором нельзя пребывать слишком долго, или ясного неба со страшным дождём, читается амбивалентность нуминозного; а строки про окутывающие туманы, прохладную влагу и буйную зелень столь же красноречиво рисуют ландшафты и природу бурной жизни души. Как истинный психолог, Юнг с искренним любопытством вглядывался в островитян и вслушивался в их диалоги. Его интересовала культура, прорастающая в людях, через людей, и конечно, вечные истории, которыми каждый из нас живёт на протяжение всей истории человечества. Он был восхищён реакцией двух крестьян на столкновение их повозок. Без ругани и оскорблений они сказали лишь: «Adukan anatman». «Adukan» - ритуальное слово, используемое в практиках в смысле избавления от тяжести прошлого и переживаний, мыслей и образов, с ним связанных. Это распутывание кармических узлов, высвобождение потока судьбы и синхронизация с ним, а не отрицание его. «Анатман» же - одно из центральных понятий буддизма - бессамостность, отсутствие отдельного, независимого, несвязанного со всем остальным Я. Фраза «Adukan anatman» - это скорее афоризм, но укоренённый в философии буддизма, с буквальным переводом «Тревоги прошлого, вон из души!». Глубокая же истина её в том, - что произошло, то и должно было случиться, и если не отделять себя от произошедшего и вовлечённых в него, а принять всё как единый и естественный процесс постоянного потока разворачивающейся жизни, то не будет необходимости отстаивать свои права, нарушенные кем-то как-будто отдельным от тебя, свои разбившиеся надежды и планы, свои защиты, часто принимаемые за себя самого. Это не отрицание ущерба, а более объёмное его видение, включающее в себя все стороны и взаимные влияния. Ведь не только твоя «повозка» пострадала и продолжает страдать. И если это получается, тогда процесс становится ритуалом, громом кармы раздающемся в пространстве бытия сквозь времена и жизни, снимая прошлые напряжение.
Конечным пунктом моего путешествия был Цейлон - уже не Индия, а юг, где ясно ощущалось присутствие чего-то от рая, где нельзя было оставаться слишком долго. Коломбо - шумный торговый порт, на него каждый день между пятью и шестью часами с ясного неба вдруг обрушивается страшный ливень. Вскоре мы покинули город, направляясь в глубь страны. Мы побывали в Канди, древней столице, всегда окутанной легким туманом, прохладная влага которого дает жизнь буйной зелени. Храм Далада-Малигава, где находится священная реликвия - зуб Будды, сам по себе невелик, но в нем я нашел много интересного для себя. Я проводил в храмовой библиотеке долгие часы, беседуя с монахами и рассматривая серебряные листы с выгравированным на них текстом буддийского канона.
Здесь мне довелось стать очевидцем незабываемой вечерней церемонии. Юноши и девушки возлагали целые горы цветов жасмина к алтарю и тихо пели молитву - мантру. Я думал, что они молятся Будде, но сопровождающий меня монах объяснил: "Нет, Будды нет больше. Ему нельзя молиться, - он в нирване. Они поют: эта жизнь быстротечна как очарование этих цветов; Бог мой да разделит со мною плоды этого подношения". В том, что пели эти молодые люди, чувствовалось нечто подлинно индийское.
Перед церемонией был организован часовой концерт в мандапаме (это нечто вроде зала ожидания в индийских храмах). В каждом углу зала стоял барабанщик, а еще один - очень красивый юноша - занял место в центре. Он солировал, демонстрируя настоящее искусство. На нем были красный пояс, белая шока (длинная юбка, доходящая до щиколоток) и белый тюрбан, руки украшали сверкающие браслеты, его темно-коричневая кожа блестела от пота. Юноша подошел к золотому Будде, держа в руках двойной барабан, чтобы "принести звук в жертву", и сыграл великолепную мелодию с потрясающим мастерством и артистизмом. Я наблюдал сзади, как он стоял перед маленькими светильниками у входа в мандатам. Барабан - это своего рода чревовещатель, и "молитва" - не совсем молитва, а "очистительная" мантра, медитация или самовыражение. Она не имеет никакого отношения к почитанию несуществующего Будды - это некая духовная акция, совершаемая человеком во имя спасения себя самого.
К.Г. Юнг «Воспоминания, сновидения, размышления»
Впечатления от Индии и Шри-Ланки остались с Юнгом навсегда, а глубина психических пластов, которые затронуло его путешествие, одинаково внешнее и внутреннее, оказалась поистине велика. Мы можем убедиться в этом, если взглянем на видения, которые были у Юнга в его околосмертном опыте. Он попал в больницу в начале 1944 года с переломом ноги и уже в больнице у него случился инфаркт. На тот момент ему было 69 лет. Он лежал в больничной постели без сознания, а внутри его захватил поток видений, которые он запомнил, записал и впоследствии описал в своих мемуарах и целом ряде писем хорошим знакомым. Эти видения являются важнейшими в процессе воплощения Юнгом своего личностного мифа. Сначала они были настолько ужасающими, что казались ему смертью, но дальше их характер изменился, а сиделка увидела, что всё его тело будто окружил свет.
Мне привиделось, будто я оказался высоко в небе. Далеко внизу сиял, освещенный дивным голубым светом земной шар. Я узнавал материки, окруженные синим пространством океана, у ног моих лежал Цейлон, впереди - Индия. В поле зрения попадала не вся Земля, но ее шаровидная форма отчетливо вырисовывалась, а серебристые контуры блестели сквозь этот чудесный голубой свет. Во многих местах шар выглядел пестрым или темно-зеленым, как оксидированное серебро. Слева широкой полосой протянулась красно-желтая Аравийская пустыня, возникало впечатление, будто серебро приобретает там золотисто-красный оттенок. Еще дальше я видел Красное море, а далеко-далеко сзади, "в крайнем левом углу", смог различить краешек Средиземного моря. Мой взгляд был устремлен главным образом туда, остальное просматривалось неотчетливо. Я видел контуры снежных вершин Гималаев, но их скрывал туман. "Вправо" я почему-то не смотрел вовсе. Я знал, что собираюсь улететь куда-то далеко от земли.
Уже потом мне стало известно, как высоко нужно подняться, чтобы видеть такое огромное пространство, - на полуторатысячеметровую высоту! Вид земли оттуда - самое потрясающее и волшебное зрелище из всех, какие я когда-либо видел.
Но через некоторое время я отвернулся, оказавшись спиной к Индийскому океану и лицом к северу. Но потом выяснилось, что я повернулся к югу. В поле моего зрения появилось что-то новое. В некотором отдалении я увидел огромный темный камень, похоже, метеорит размером с дом, а может, и больше. Как и я, он парил в космосе.
Подобные камни мне доводилось видеть на побережье Бенгальского залива, это был темный гранит, который используется при строительстве храмов. Мой камень и представлял такой гранитный блок. В нем был вход, который вел в маленькую прихожую. Справа от входа на каменной скамье сидел в позе лотоса черный индус, одетый во все белое. Он сидел совершенно неподвижно и ожидал меня. К нему вели две ступеньки. Слева на внутренней стене виднелись храмовые ворота, окруженные множеством крошечных отверстий-углублений. Отверстия были заполнены кокосовым маслом, и в каждом стоял горящий фитиль. Такое я уже видел в действительности - в храме Святого зуба, в Канди (Цейлон), дверь в храм была окружена несколькими рядами масляных ламп.
Когда я подошел к ступенькам, то испытал странное чувство, что все происходившее со мной прежде - все это сброшено. Все, что я намечал сделать, чего желал и о чем думал, - вся эта фантасмагория земного существования вдруг спала или была сорвана, и это было очень больно. Но что-то все же осталось: все, что я когда-либо пережил или сделал, все, что со мною случалось, - это осталось при мне. Иными словами мое оставалось со мной. Оставалось то, что меня составляло, - моя история, и я чувствовал, что это и есть я. Этот опыт принес мне ощущение крайнего ничтожества и одновременно великой полноты. Не было более ни нужд, ни желаний - ведь я уже прожил все то, чем был. Поначалу мне показалось, будто во мне что-то уничтожили, что-то отняли. Но позже это ощущение исчезло, прошло бесследно. Я не жалел об отнятом, наоборот - со мною было все, что меня составляло, и ничего другого у меня быть не могло.
Но мне не давало покоя другое впечатление: когда я приблизился к храму, у меня появилась уверенность, что я сейчас войду в освещенную комнату и увижу там всех людей, с которыми действительно связан. И тогда я наконец пойму, - в этом я тоже был убежден, - что собой представляю, каков мой исторический контекст. Я смогу узнать, что было до меня, зачем явился я и что это за общий поток, в который влилась и моя жизнь. Она мне часто казалась историей без начала и конца, я в ней был каким-то фрагментом, отрывком текста, которому ничего не предшествовало и за которым ничто не последует. Мою жизнь словно вырвали из единой цепи, и все мои вопросы остались без ответа. Почему это произошло? Почему у меня возникли именно эти мысли, а не другие? Что я сделал с ними? Что из всего этого следует? Мной овладела уверенность, что я все узнаю, как только войду в каменный храм, - узнаю, почему все сложилось так, а не иначе. Я найду там людей, которые знают ответ, - знают о том, что было прежде и что будет потом.
От моих размышлений меня отвлекло неожиданное видение. Снизу, оттуда, где была Европа, явился вдруг некий образ. Это был мой доктор, вернее, его лик в золотистом нимбе - словно в лавровом венке. Я его мгновенно узнал: "А, это же мой доктор, тот, что меня лечил. Только теперь принял облик василевса - царя Коса. Привычный мне образ был лишь временной оболочкой, теперь же предстал таким, каким был изначально".
Вероятно, я тоже пребывал в своем изначальном облике, - хотя и не мог видеть себя со стороны. Насчет того, что так оно и есть, у меня никаких сомнений не было. Когда он возник передо мной, между нами произошел безмолвный разговор. Мой доктор был послан с Земли с некой вестью: это был протест против моего ухода. Я не имел права покидать землю и обязан был вернуться. Как только я осознал это, видение исчезло.
К.Г. Юнг «Воспоминания, сновидения, размышления»
Видение живописует контакт с тем, что Юнг вслед за алхимиком и философом XVI века Герхардтом Дорном называет Unus Mundus. Это финальная стадия алхимического делания, завершение и венец опуса. Юнг описывает эти стадии в своей финальной крупной работе «Mysterium Conjunctionis», своём magnum opus. В видении присутствует огромный внеземной камень, метеорит. Он напомнил Юнгу камень, из которого были сделаны храмы на побережье Бенгальского залива. Метеорит из сна является объединяющим символом, примиряющим в себе земное и иномирное, рукотворное и неподвластное, человеческое и космическое, Божественное. Образ напоминает о Сиротском камне Юнга в Боллингене, который Юнг сам обтесал, гравировал и установил, как трансцендентный символ Caelum - материальное выражение объединения Души и Духа, происходящее на предпоследней алхимической стадии Rebis. Рождение Caelum, по мнению Юнга, распахивает дверь в финальную стадию - в пространство Unus Mundus. Это трансцендентное дитя должно быть материально выраженным, воплощённым. Сиротский камень стал его собственными Caelum - материальной дверью в символическое. В видении он хочет войти внутрь храма-метеорита и этому предшествуют тяжёлые переживания срыва фантасмагории земного существования, причиняющие боль, ощущение чего-то уничтоженного, чего-то отнятого внутри. Но Юнг не пытался сохранить уничтоженное, не цеплялся за отнятое и тяжесть со временем прошла. Осталось ощущение крайнего ничтожества и одновременно великой полноты, но вместе с тем осталось - всё, что составляло Юнга, и ничего другого у него быть не могло. Это глубинное очищение и подлинное проживание ритуала «Adukan anatman», где боль утраты и трагедия уничтожения не обесценивается, а признаётся и ощущается, и именно это помогает их прожить. Без этого очищения в храм было не войти и, видимо, в этот момент прошёл ужас умирания, а тело окружил свет. Это преддверие входа в пространство неописуемого, лучше всего описываемое как тайна, потому что человеческое (эгостное) описание там уже не работает, а выхода назад уже не будет. Видение хорошо отображает различение, которое Юнг проводил между состоянием единения со всем миром, которого человек может достигать в шаманских или психоделических практиках и состоянием единения с Unus Mundus, с тайной по ту сторону тайн. Он парит над особо значимыми для себя точками мира - Индия, Шри-Ланка, Аравийская пустыня, Красное море, Гималаи, но поднимается выше и собирает целостный мир, достигая единения с ним, но всё это лежит у порога иномирного храма, за которым уже пространство Unus Mundus. Мы можем лишь осторожно говорить про то, что находится за этим порогом, основываясь на опыте видений и снов. Наши слова никогда не опишут, а значит не выхолостят и не уплощат неописуемое, которое только там и тогда мы в полной мере сможем назвать Всевышним, но ни слов, ни необходимости в этом уже не будет.
